m_v_dmitrieva

Category:

Наша лебдя

Наша лебдя

В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и настоящим друзьям, а к несуществующему кому-то. Предмета стихов не существует, однако они все же к кому-то обращены. 

Лирическое наследие Афанасия Фета сопротивляется генетическому подходу к исследуемым поэтическим образцам. Тяготея к грамматической андрогинности, Фет строго разграничивал биографический и поэтический текст… Я тебя не встревожу ничуть, я тебе ничего не скажу… Не решусь ни за что намекнуть…  

Поэт не решался, а мы к нему – так и летим.

В нынешнем нашем мире, существующем без грез и даже будто без больных бессонных ночей, без плачущих миражей – отголосков сознания, слабоватых с точки зрения условной монументальности нашего государственного мира, такой поэт – на вес золота для интровертов, не желающих штурмовать тот высокий бережок, на котором спасаются от наступающего поколения те, кто сначала вскарабкался, а затем ужаснулся тому, что угрожает всякому тексту жизни… 

Что завивается вокруг текста жизни? Что оплетает индивидуальность? Афанасий Фет сублимировал безумие. Он перевел его в план литературы. Вытащив из потока сознания на литературный наш бережок полноту всякой жизни, он высушил ее, вызволив из сухого остатка феномен творчества — вечно незавершенного экспромта. Спасибо другому поэту, Томасу Венцлова, приникшему к безмолвию Фета и к его открытию: старость – сон, действительность – вечная юность. Моего тот безумства желал, кто смежал этой розы завóи, и блестки, и росы… 

Чепуха прекрасная живет среди нас, примеривших на себя последний этаж чужого дома, распознавших в его затверженных веками стенах заплеванный птичьей вечностью напористый континуум. 

Задача не только поэта, но и всякого рассказчика, задержать колесо времени.  Облечь бесформенную субстанцию в форму вечной связи между искусством и любовью мы хотим не по Шопенгауэру, а от души.

Всемирный пейзаж как визуальная метафора… и простой сюжет любого рассказа. Например, такого: человек по фамилии Каращиков проводил жену, на Рождество отбывшую к родителям. Проводив жену, герой рассказа вдруг понял, что сберег свою горизонтальную любовь. 

Преодолев многолетнее исступление любви без Бога, Каращиков, православный христианин, с убыванием жены вдруг вернулся в текст, сложенный в веке девятнадцатом туманным Афанасием Фетом, не слишком, надо сказать, верующим человеком. 

Закрутился Каращиков в математической словесности. И в ней остался. И в Бога поверил так, что в глазах окружающих его современников, людей грамматически не слишком вытканных, стал этот христианский герой откровенным безумцем. С тех самых пор, от праздничного отъезда жены исчисляемых, он навсегда оказался близок к весне и навсегда был противен карнавалу осени, холодному разноцветью судьбы… карнавалу он не присягал и страстно его боялся…

Каращиков, проводив жену из дома в иные дали, не мог согласиться с тем, что узел судьбы его, закрученный к сорока восьми годам, неразрешим с помощью розы – волшебного цветка, всегда выступающего в роли романтического клише. Разрешим всякий путь тревожный, ясен пень, через мученичество соловья, поющего в розовых кустах. Приветствую тебя, мой добрый, старый сад… моя смиренная птичка….

Жена, собираясь к родственникам в Вологду, третировала Каращикова и манипулировала им. 

– В аптеке купи четыре упаковки немецкого бронхиального средства, зайди в хозяйственный магазин, там купи вентилятор для мамы, я выбрала уже, ты вот, записку продавцу протяни, он и поймет. Сестре, дурачок никчемный, купи четыре разделочных доски и миксер «БОБА-6». Что смотришь? Где икра кижуча?  Вынимай из холодильника две банки. Живи три дня тихо, пей да не залейся. Консервы без меня не поджирай. Маринованные корнишоны, это, Каращиков, груз двести, это большая, знаешь, лебдя…

– Лебдя? – спросил Каращиков, мысленно надевая коньки детства и лыжи молодости…

Жена, кутаясь перед мутным зеркалом в крепленые духи, объясняла:

– Тупой ты и жадный, заглохший весь какой-то.  Лебдя, запомни, это твоя смерть. Ты сначала заработай, а потом опустошай семейные закрома… дошло?

– Ну как бы… – отвечал Каращиков. 

Желая развеселить не жену, а себя, он запел:

– Джимми, Джимми! Ача, ача!

Жена пахла розой. Гневаясь на мужа, она не могла кричать. 

Жена тихо сказала:

– Ты, придурок, не вечен… 

Каращиков улыбнулся:

– А я весь в тебя.

Жена улыбнулась тоже:

– Ну, дурак, шуруй в магазин. Деньги вот, держи. 

Каращиков все купил, что жена просила. Нашел у аптеки потерянный кем-то пластиковый стаканчик. Смял его и положил в карман:

– Приберегу на берегу. 

Жена уехала, сложив в две сумки подарки для родных. Прощались в узком коридоре. На три дня. 

– Поцелуй меня, – попросил Каращиков.

Жена обняла его безгрешно, легко и быстро. И пропала вся.

Каращиков смотрел в окно. Такси увозило его жену, его единственную розу, выжившую в чертополохе и в чепухе переродившуюся. Открыв форточку, Каращиков дышал, не посылая вдогонку жене никаких намеков и не принимая никаких тревожных телеграмм судьбы. Не решусь ни за что намекнуть… в сухой земле.

Он так одинок, этот главный герой Каращиков. Пока жив человек, он мал и неуемен. Он не имеет в своей судьбе каких-либо значимых тычинок. Каращиков – не питомец радости, наслаждению покорный. Он зовет в свою жизнь молодую жену. 

И приходит малиновая Валька, тихо спрашивает:

– Нашел, дурачок, мой перламутровый стаканчик?

Каращиков обнимает Вальку, веря в себя самого и в розовые чужие завóи. Он почти кричит:

– Нашел у аптеки. Тебя нашел. Сработал намек, любимая.

Валька плачет, обнимая безумного Каращикова. Слезы ее – как росы поэта. Взлетая над тенью убогого балкона, тайна, замужняя и греховная, затихает. 

Шуршит по судьбе Каращикова вологодская трапеза. И бьет мороз.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.