m_v_dmitrieva

А кроме того

А кроме того

Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных загашников воспоминания о сладком палестинском вине, о еврейской кухмистерской на углу Невского и Фонтанки, выглянули и встали единственной опорой перед вдовой актера Кикина, в молодости мечтавшей о путешествии по Сибири и дальше: до Сахалина дойти и непременно вернуться. Ощутить себя свободной, безуспешной и безосновательной. Молодой, значит. 

Алина Ивановна Кикина не любила сентиментальных, а также просто грустных людей. Девизом ее жизни выступал критицизм: пределы человеческого сознания она, педагог с тридцатилетним стажем, уважала и пестовала, не зарекаясь от сумы. Но всем нужна опора. Алине Ивановне опора, да хоть какая-нибудь, просто необходима. Дорогу ее короткому будущему – от весны к весне – преградила смерть мужа. Овдоветь в шестьдесят – не шутка.

Почти год актер Кикин, жизнерадостный спутник Бахуса, вечный ученик и отчаянный в раблезианстве ментор, внезапно сраженный тяжелейшим воспалением легких, пролежал в постели без какой-либо надежды на выздоровление, измученный нехваткой воздуха и существованием без цели.  

Врачи приходили и уходили, лекарства, ими выписываемые, организм Кикина не принимал: отказывали почки, попискивали усталые бронхи. Нанося удар за ударом по чистому самосознанию существа бессмертного, болезнь упростила когда-то веселого и талантливого в жизнелюбивых сказах человека до неведомой предсмертной точки. Окончательный диагноз звучал в подступающей вечной ночи, тревожной и хилой как черт знает что. 

Актера Кикина навещали друзья, с которыми он еще недавно рыбачил на Дальнем Востоке. Старик Ухабин привез белого амура, выловленного в реке Уссури.  Старик Ковров, усатый лихо, выйдя из комнаты, где он только что рассматривал спящего и бледного – непривычного Кикина, попросил Алину Ивановну, почти жалобно: «Дайте, матушка, водки». Она извлекла из холодильника бутылку. Выпили, не глядя друг на друга. Потом еще по одной. В коридоре старик Ковров, провожаемый Алиной Ивановной, глядя в зеркало, отчеканил: «Этому больше не наливать». 

Старик Яша Петров воспользовался дружеским забытьем. Он рассказал Кикину о том, о чем раньше не смел и заикнуться: сестры Яши, перестарки Мила и Маша, по наущению какой-то темной бабки, впопыхах возжелав продления молодости, отравили жгучего студента Густельсона, обещавшего им незабываемые ночи… Яша сам отвез бездыханного Густельсона к темной, как сажа, реке. И там оставил… Кикин рассердился на Яшу: «Ты не я…» 

Умирая, актер Кикин шептал, глядя на картину, висевшую почти под потолком: «А кроме того, а кроме того…» Картина называлась «Липы Летнего сада». Двадцать лет назад он привез ее из Петербурга. Двадцать лет назад… 

Задело это «а кроме того» Алину Ивановну. Взобравшись на стремянку, она сняла картину со стены. Перевернула, и вот в углу нижнем – фотография дешевая нашлась, скотчем к холсту прижатая, а кто на ней, это надо узнать.  

Похоронив мужа, Алина Ивановна собралась в Петербург. На родину актера Кикина, данного ей для честной и бездетной семейной жизни, так усердствовавшего в ней: «Алина – малина, любовь и уют, вокруг дикобразы обидно снуют. А я постигаю начала завет. Родная, любимая, вот мой привет».  

В Петербурге она растерялась, изумившись вокзальному промыслу хитрому: только женщины, выходит, сражаются с поганой этой историей… где вы, строители будущего? Раз так… а кроме того…

Встретившись в привокзальном кафе с Аминтой Фасулаки, давней подругой Кикина, Алина Ивановна показала ей фотографию дешевую, на которой красивая и неприятная девушка с фальшивой развязностью глядела в Алинину короткую жизнь: «Ну-ка, бабка, отними!»

Экстравагантная и худосочная Аминта Фасулаки, навсегда украсившая себя юной бирюзой и сердоликовой старостью огненной, конечно, знала эту девушку: «Это Лелька Горчица, хорошая девка, училась на философском факультете, прищуривалась на кавалеров, дамы ей смерти желали, чтобы ее не было никогда. О ней говорили, как заклинали: изыди психическое и физическое из нашей обыденной жизни, остановись, рациональное, опровергни…» 

Алина Ивановна спросила: «Кто она ему?»

Аминта Фасулаки, улыбнувшись очередному китайскому туристу, ответила: «Не умиляйся над собой». 

Алине Ивановне, презиравшей бирюзовых провидцев, стало жарко. Она удивлялась: кто здесь владеет тайной? Она или я?

Аминта, завороженная часами, впечатанными в стену вокзальной кофейни, сникла: «Кого мы не помним, кого знаем еще, приди и не смейся… не смейся… я здесь, а кроме того? Пошли, родная вдовица, спать-ночевать».

Ночью в квартире бирюзовой старушки-гречанки Алина Ивановна, не отвлекаясь от вина, нарушила гармонию застолья. Не отпуская актера Кикина в легкое небытие, она, торжествуя над смертью, запела: «Звуки дневные, несносные, шумные…» И осеклась. 

Кто-то неугомонно жестокий, вырываясь из рубиновых объятий, рвал ее жизнь на части… 

Утром вдову актера Кикина ждал бирюзовый завтрак. И разговор, проясняющий избыточное городское веселье, загадочное – потустороннее откровенно. Аминта Фасулаки сказала: «Лелька исчезла из наших теплых миров. Ищи ее там, где всё не так. Адрес я дам». 

Мир чудес не принимает утверждений. Он так и норовит проскочить между строк и дверей, спрятаться между судеб. Алина Ивановна прижимает палец к соловьиному дверному звонку. Дверь открывает безутешная женщина с добрым лицом, обрамленным сединой вечного детства. «Леля?» – спрашивает седую женщину вдова Кикина. 

Та кивает, закрываясь от пьяного света: «От Барсукова? Ага. Осталась девочка, игривая, ушки-лапки… мальчика вчера унесли, кошечка моя плачет, я ей говорю: ты не плачь, Сонька-морда, не плачь, мальчика унесли, девочку я тебе оставлю, ты же мать… сама не понимаешь, я тебя так люблю, так люблю… пять тысяч за девочку… кошечка-шалунья, ушки чистые, тигровые лапки».

Вдова актера Кикина – брезгливая учительница, рациональная беспредметно. Так Алина Ивановна видит себя со стороны. И даже ближе. Она говорит: «Леля, твой папа умер». Седая красавица Леля, усмехнувшись, не сдается: «Куприна помните? Папа мой, блестящий, как офицер генерального штаба Ромашов, идет все выше и выше по пути служебной карьеры. Он ежедневно умирает для нашей судьбы».

Алина Ивановна решается на ответную реплику: «При кошках живешь, плодятся они у тебя, а ты никого не прощаешь».

Добрая ведьма, скинув седину, заплакала. Она стала той самой несбывшейся Лелькой Горчицей, когда-то наступавшей на жалкие предметы роскоши своей удивительной красотой. «Леля», – потянулась к видению Алина Ивановна. И оно исчезло.

Вдова Кикина, не умела сдаваться. Оказавшись перед закрытой дверью, она вспомнила о всепрощающей голубиной почте. Вернувшись из Петербурга домой, Алина Ивановна переворошила бумаги мужа, собранные в двух морковного цвета распухших папках. Ничего о Леле. Ничего. Что же, кроме того, остается навсегда?

Три весны прошло после смерти актера Кикина. Забылось все, осталась жалость, в крошечной жизни исчезнувшие слова, сказанные забытой Лелей много лет назад: «Как хочу, так и живу, я беспорядок люблю…кошек, виски, концерты и книги, липы Летнего сада люблю, там мама живет, ею моя весна дышит».

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.