m_v_dmitrieva

Categories:

Десятый день марта

Десятый день марта

День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты раскидывали робкий пасьянс о низком существовании под унылыми облаками. Не мечтали они о завтрашнем утре. 

Тревожась исключительно внутренне (дядя, береги свои брови, в ухо, бездать, напомажу), великоватцы наши издревле так, без особого пучеглазия привычного, отечественного и славного для начальства, свободно существовать привыкли. 

Их тревога невысказанная, прыгая синицами по веткам измученных тополей, прожигала в бетонных секциях бесконечного забора квадратные окошки. В каждом из этих окошек, нарезанных в заборе густо, светилась и звала лунно-талая даль. Многим хотелось молиться, но многие не умели. 

В Великих Ватах живут обыкновенные люди: они спят, едят сытно и как попало, ходят на работу, вечером стремятся домой. Старики, обделенные так или иначе, здесь не умирают в снежных саванах. Нет, они продолжаются в смиренной боли, ищут себя и не находят. До тех пор гуляют они в нашем городе, пока Господь их зимней памятью не приберет.

Многосерийные фильмы про сибирскую жизнь вдоль реки, комедии про ретивых бабенок, отмыкающих, всегда неудачно, ключи последнего вагона, пришитого к поезду фальшивого тряпичного счастья, не спасают от воспоминаний о прошлом, в котором всякий старик, как он помнит, был совсем не таков. Не старик он был, а был независим телом и плевал, в поисках творчества или просто усердия, на вечнозеленые жалобные фисташки. И был слаб неокрепшей еще душой. В старческих болях укрепляется душа, и слез ее не передать никому… никому.  

В Великих Ватах случился случай. Прибили ночью врача и философа Илью Покометова, год за годом ведшего для потомков дневник о смысле жизни, об отражении Нового Завета в реальности и в реальном, о жизни, идущей во след Христу. Шел философ вечером, думая о своем, а ему Галя Рука, отморозок, ножичком пригрозил. Покометов, от мира закрытый, веруя только в кулуарную, свою и вселенскую одновременно, любовь, удивился. Зашептал что-то….

Галя Рука, злой верно, пошел на врача и философа:

– Говори за себя, а то бога-бога-бога... не ты, старикан изъятый, я есть. Ты – никто…

Покометов испугался не мальчика одинокого, а своего одиночества во Вселенной:

– Бог есть.

– Так есть? – поинтересовался Галя Рука и ткнул чужое тело ножичком в бок. 

Остался наш город, Великие наши Ваты, без врача и философа, девять дней как схоронили раба божьего Покометова. Сначала удивлялись, слезу пуская кисейную, его отсутствию. Но скоро привыкли: жили веками так, без личности в истории, проживем и сяк.  Понятно, выкормыш детдомовский, Галя Рука, три месяца как под подпиской ходил, и снова в тюрьму намылился, измаялся на вольной природе, вот и приморил чудаковатого старика. 

Судья спросил его: 

– Подсудимый Руков, тысяча девятьсот девяносто второго года рождения… на каком основании вы напали на Илью Петровича Покометова, тысяча девятисот пятьдесят четвертого года рождения?

Галя Рука ответил:

– Показалось мне, что с рожками он. И с трясучей, дьявол, бородкой. Выпил я, никого не узнавал, вот и показалось. Думал, что смерть на меня идет. Ну, а я на нее. Победил я ее, не до смерти мне сейчас. Если бы я комариком таким, отовсюду ноющим, к ногам ее упал, так иначе все могло сложиться… она бы меня… рожками… товарищ судья… и туда, к себе унесла.

В зале суда крикнули:

– Гаденыш, алкашки сын. 

Еще кто-то крикнул:

– Не по суду его, сукиного сына, навсегда растерзать…

Крики, слезы, похороны и дальняя дорога – всё снова сложилось так, как было до нас. Сгинули оба: философ и бандит молодой, оставивший в Великих Ватах двоих детей – сына от Надьки, что пела в баре, и от Иоланты, мечтавшей уехать в Москву: позапрошлой весной подытожил наш козел некрасивую заранее девку. Надька с Иолантой о Гале Руке не плакали, так как он детей делал, а жениться категорически не хотел. 

По следам нашей печальной сказки нечаянно следуя, крутясь в своей жизни нелегкой, бежала по главной улице нашего старинного города Мария Викторовна Гацман, библиотекарь с приличным стажем – одинокая неприлично. 

Никто Марии Викторовне в мужья-друзья сердечные не пришелся. Поглядела она сама на себя, дожив до сорока шести, и кошек завела. С ними и живет, по всем тропам любовным пройдя, тихо к пятидесяти приближается. Товарки ее, библиотечные фурии, молодыми мужьями обзаведясь, свирепо ее ущемляют.  

Шустрая такая баба-одиночка. Будто сознательно эта наша Гацман избегает привычного для всех человеческого отдохновения.  Между трудами ей бы, так сказать, налечь напоследок на туды-сюды, получить от природы по заслугам плоти, ан нет!  Не желает Мария Викторовна в своей судьбе никаких запятых. Все тихо живут, а она по глобусу маршруты свои выверяет.

В новом пуховике оливкой масти чешет Мария Викторовна по городскому лабиринту, увлекаясь мобильными разговорами с мамой, Еленой Моисеевной, чудесной и любящей свою дочь. Под ноги не глядя, слушает она маму, обжигаясь о любовь и привязанность вечную. Плитка мостовая, меж тем, в городе снова загорбылилась. 

Никто не подстраивал лишнего в простых, завещанных интуицией, сюжетах. Философ не повинуется и не повелевает: он старается симпатизировать. Споткнувшись о подлый горбыль, летит Мария Викторовна Гацман: летит некрасиво и падает больно. Оказавшись внезапно в слезах беспомощных, мобильный телефон из рук не выпуская, она слышит: мама говорит… мама знает.

– Десятый день марта, – говорит мама. 

Пуховик новый оливковый целехонек. Ссадина, отчитывается дочь, на левой ладони. Впереди, рапортует мама, нас ожидает ледяная тюрьма. 

Сегодня же звонит, встревоженный Еленой Моисеевной, мамой Марии Гацман, гражданин Германии, бархатный Яша Бакалейник, разведенный, тоскующий сотрудник правозащитного общества «Дом свободы». Он требует, умоляет, заклинает даже:

– Мы создадим семью. Маша, послушай, у тебя будет теплое пальто, цвета персик, и ежемесячно – билеты в оперу. Та-ра-та-та… Маша, ты слышишь… не жди иначе…

Город Великие Ваты мог бы лишиться Марии Гацман, которая, спеша с работы домой, в десятый день марта так неудачно прошлась по главной улице нашего города. Велик соблазн поступить просто: просто выбыть в иные – заграничные миры, отчалить отсель…

…вместе с философом Покометовым и с его убийцей – детдомовским отпрыском Галей Рукой, убраться из нашего утомительного навсегда пейзажа…

Так она, представляете,  осталась. Что помешало ей уехать из Великих Ват?

Помешала она, та самая, как всегда… вечная зараза, непроясненная эта любовь. Этот нищенский синий и заплаканный лед. Отец, опекающий мать Марии Викторовны Гацман, помешал. И сын ее, улетевший из гнезда человеком добрым, но с веером разнообразных претензий к библиотечным работникам, не доказавшим свою необходимость системе: ты нище живешь, мать, а почему? А потому, что про Пастернака с Мандельштамом – любой придурок зачитает. 

Мать Марии Гацман, Елена Моисеевна, ослабевшая мама. Без нее – как жить? Еще тот навязался в памяти. Тот самый, ушедший из ее жизни фальшивый будто мужчина, который когда-то казался ей спутником невероятных путешествий. Таким близким он казался, что испугались все. Так и он испугался, истаял. Однако где-то, умерев зараз, он вместе с ней в Великих Ватах навсегда задержался.  Все они, живущие в ее жизни, просили ее: останься. 

И в этом хоре пели беззвучно, солируя, двое – философ Покометов и его вечный спутник, прозревающий медленно Галя Рука.  

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.