m_v_dmitrieva

Тыквус

Тыквус

Шум поезда затих. Пришептывая, затянула железная дорога свою одинокую песню, и вот уже новый поезд стремится к вокзалу… У Беснушкина вчера родилась двойня. Жена с новорожденными Колей и Женюшей еще не вернулась из роддома. 

Беснушкин, прислушиваясь к железнодорожному шуму, скучал. Он не знал, что это  такое — радость отцовства, никак не мог ее ощутить. Когда она, эта радость, придет? И придет ли.

Сидя на табурете, отец Коли и Женюши смотрел на свое незамысловатое жилище: то на банку меда, принесенную вчера соседом-пчеловодом, то на замершего в кошачьей неге рыжего Кузю. Прытким котенком был Кузя, шалил до года. Вырос, ласковый стал: хозяйку, жену Беснушкина, любит, самого Беснушкина — не слишком.

— Зря не доверяешь, — сказал Беснушкин рыжему Кузе.

Тот и ухом не повел. Снова поезд гудит, и дорога шепчет: одиночество твое, Беснушкин, никакой двойней не исправишь-ш-ш…

Вот поскребся кто-то в дверь.

— Кто идет? — спросил Беснушкин.

— Дядь Вить, это я, Сашок, Гендеевой бабки внук, и еще Адамыч, мы вдвоем здесь, — сказал знакомый голос. 

Беснушкин пошел открывать, радостно ворча:

— О, смотри-ка, двойняшки нарисовались. 

— Не те, что там, но эти, что здесь, — отвечали ему за дверью.

Открыв дверь, Беснушкин удивился: Сашок, Гендеевой бабки внук, держал, прижимая к груди крепко, как полагается, сумку с подарками. Адамыч, бухгалтер на пенсии, явился как есть, печальное его лицо с непомерно большими глазами, похожими на королевские бусины, было кем-то жестоко расцарапано. 

Пропуская гостей в дом, Беснушкин спросил:

— Адамыч, черт зеленый, где ж твои презенты? Хоть бы рыбки сушеной принес, ежик ты мороженый. 

Сашок, аккуратно ставя на стол сумку с подарками, вступился:

— Это, дядь Вить, пострадавший. Адамыча тетя Фира с утра, смотри, свирепо потигрила. Он хотел денег взять, на подарки и хотел, а она как вцепится, как закричит: «Растерзаю тебя, мучитель, сволота и последний гад». И так далее, последними словами его… старушкой прикидывается, а сама монстр в натуре.

Адамыч вздохнул и, опускаясь на табурет, поинтересовался у неизвестно кого:

—  Где радость? Мы так, они так, а мы, значит, никак?

Беснушкин попросил:

— Адамыч, не нагнетай. Мне самому, посмотри, не слишком сейчас. У тебя теща, Эсфирь Наумовна, щеки тебе полосует, а мне судьба, знаешь, тоже не слишком фартит: жена двойню родила, а я эту радость как-то не признаю… пардон, не цветет в Алупке кактус, не растет в Калуге хрен…

Сашок заметил:

— У меня на компосте — вот такой тыквус. Я, дядь Вить, на Ляльке Петровой женюсь, она мне тоже двойню родит. Где посуда у тебя, дядь Вить, пиалу неси под огурцы. И стопарики… щас порадуемся, Адамыч, за младенчиков… ты потерпи.

— Не знаю, не уверен, — ответил Адамыч и, обращаясь к рыжему Кузе, заметил:

— Теща у меня, ручаюсь, пердюля и дуля. Каракуль, шифон и балтийский янтарь — всё в нее вложил, ничего себе не оставил… творог и сливки всю жизнь ела, в шоколаде цвела. Жена, Ида, в Москву уехала, дочь у нас в Москве, кандидатскую защищает, по маме соскучилась. Теща Иде звонит: але, говорит, задержись Идуся, еще недельки на две,  я тут пока Зямку твоего, алкаша, поучу родину любить. Каждое утро готовит манку на воде: ешь, говорит, простой бухгалтер, а то застрелю…  

— Адамыч, ты распустил баб своих, правят они тобой, слезу из тебя вышибают. Вспомни, что ты — специалист, ты им всю жизнь каракуль, цацки, а они тебе что? Ничто? — удивлялся, доставая из сумки подарки, Сашок. — Я Ляльке воли не дам. Пусть сначала родит, хозяйству себя покажет, а потом в каракуле походит… успеют они… маманька накорми, а папанька — дай. Свободу добытчикам! 

Из сумки Сашок извлек три бутылки водки, банку соленых огурцов, хлеб и колбасу. На мгновение Беснушкин будто рассердился: его жена и Коля с Женюшей там, в роддоме, на жестких кроватях спят, да у стенки голой страдают, пока здесь, в доме их законном, Сашок орудует и Адамыч свою беду полощет. 

Однако не задержался в этой сравнительной киномеханике Беснушкин, решив, что это сама жизнь, безутешная и карнавальная внезапно, к радости простой и всем доступной, его ведет. Пришли, значит, знакомцы разные за рождение посидеть. Наступил в доме праздник. Виват!

— Наливай, Сашок, — сказал Беснушкин.

Адамыч смеялся после третьей, а Сашок попросил:

— Дядь Вить, почитай про вереск. 

Беснушкин сказал:

— Под огурчик давай.

Выпили еще по одной. Беснушкин, откашлявшись, торжественно произнес: 

— Роберт Льюис Стивенсон. Баллада. Вересковый мед. Перевод Самуила Маршака…

— Самуила, — толкнув Адамыча в бок, обрадовался Сашок. 

Беснушкин, тревожно прислушиваясь к шипению железной дороги, продолжил: 

— Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще меда,

Пьянее, чем вино.

В котлах…

Беснушкин, увидев в оконном стекле светящееся, как шкварка на тефлоне, отражение седой Эсфири Наумовны, тети Фиры, замолчал.

Эсфирь Наумовна, похожая на грозу, едва дышала:

— Не надо мечтать, надо смотреть… вот, вижу, сидят молодые, выпивают. И старый, значит, приладился к радости, пришел, скулит, теща злая ему денег на водку не дала. Не дала? 

Адамыч кивнул. Сашок, достал сигареты, закурил и, глядя на Беснушкина, спросил: 

— Ты че, дядь Вить, приглашал еще кого? 

Беснушкин развел руками. 

— Не звали вас, тетя Фира, а вы пришли, мешаете радости. У нашего соседа, у друга нашего — двойня, а вы лицо своему зятю дерете, культивируете экстремизм в виде бытового рукоприкладства, — разошелся Сашок.

Эсфирь Наумовна и рыжий Кузя смотрели друг на друга. Кузя, не выдержав, настроил хвост трубой и, подмурлыкивая, медленно направился к грозовой старушке. 

— Яу, — сказал кот, добравшись до цели. Прижавшись к тете Фириной ноге, он замер.

Беснушкин удивился:

— Признал. 

После этого признания его будто прорвало. Беснушкин, обращаясь к старухе и коту, запричитал:

— Кто меня здесь поймет? Никто. Кого я звал сегодня? Никого. Кто детям моим сказку готовит? Нет таких, одни волки кругом. Водку несут, печалями упрекают, готовят детям моим тридцать три несчастья… 

Адамыч попросил:

— Эсфирь Наумовна, не держите меня за кота, я другой.

Сашок, смутившись, решил попрощаться:

— Пойду я, дядь Вить, ты это… я в руках просто не донес, там за дверью — тыквус, это я сюрпризом хотел, тыква появляется после баллады. Дядь Вить, ты коней не загоняй, не надо… у нас еще будут всякие дни. Извините, тетя Фира, что я вас более не пугаюсь. 

Эсфирь Наумовна вдруг сказала:

— А ну-ка сядь, где сидел, Сашок. Налей, простой бухгалтер, мне водки. Выпьем за детей. 

Выпили за детей, потом — за родителей. Кузя снова, свернувшись калачом на диване, видел свои теплые кошачьи сны.  Эсфирь Наумовна знала наизусть «Песню о злой жене», сочиненную Робертом Бернсом: тому, кто волю даст жене, она на шею сядет… 

Беснушкин и Сашок подпевали… Беснушкин, уверовав наконец в праздник, спросил:

— Вы за что же, Эсфирь Наумовна, зятя вашего так страшно располосовали?  

Сашок поддержал:

— Молодец, дядь Вить. Хороший вопрос. И за что же вы, тетя Фира, Адамыча своего так нечестно когтями обработали?

Тетя Фира сказала:

— Что ж у него не спросить?

Адамыч, обмякший и потерявшийся совсем, попросил:

— Спросите у меня, и я сейчас скажу. Напала на меня моя теща потому, что в Костроме, двадцать лет назад в командировке маясь, нажил я себе неведомого сына. Сын родился, вырос, я не знал. Узнал и плакал.

Тетя Фира подтвердила:

— Мальчик вырос, тихий и склонный к алкоголю. Но изумительно считает, умножает и вычитает, и всё как-то мимо… не тянет этот отпрыск свой счастливый билет.

Беснушкин предложил:

— Выпьем за подарок.

—  За нечаянный тыквус, — обрадовался Сашок.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.