m_v_dmitrieva

Зыбун

Зыбун

Адамыч, Зиновий Адамович Мельников, Зяма Бухгалтер, купив в аптеке лекарство для Эсфири Наумовны, для липкой тещи, распутался в солнечных интригах, изобретательных для всех, ноль пять или ноль пять на двоих. 

Разобрался в интригах Адамыч -- дошел до водоема детства. 

Решил Адамыч в октябре погулять. У пруда местного счетовод Зяма, антисемиты почвенные за глаза называли его  — Зяма Зыбун, бухгалтер в местной завязи навсегда зыбучий, решил сосновым воздухом подышать -- навестить свое рядовое искушение, завещанное памятью детства. Решил устроить себе путешествие — к водоему, который, как говорили, в прошлом году исчез.

Адамыч идет, подтверждая своим путешествием катастрофический пейзаж: машины, втянутые в песок, замерли, войдя в пылинку вечного существа. Сомнительное ребячество. Капец пейзажу детства. 

Замечая страшный передел судьбы, наглядный для всех без исключения стариков, Зыбун — Адамыч настырно любуется кленовой осенью. Надев на  шляпу бухгалтера венок из желтых листьев, он, выступая оранжевым царем, идет, улыбаясь. 

Так, в осенних листьях  утешившись, Адамыч вернулся домой.  

— Пришел, — сообщил он о своем прибытии Эсфири Наумовне, разукрашенной зефиром, каракулем и ловкой молью, замороченной в итогах судьбы, сказочной теще.

— Купил? — спросила теща.

За круглым столом дубовым она задумалась над пасьянсом. Дергались в этом пасьянсе нити чужих железнодорожных мотивов: лети с приветом — вернись с ответом.  

— Что это, Зяма, там?  Зяма, там, сверху? Гербарный образец? Какая же нимфа тебя укусила? — спросила, не глядя на Адамыча, Эсфирь Наумовна.

Адамыч, закашлявшись, ушел от вопроса про нимфу:

— Это дурацкое, кленовые короны. Шел, гулял, вот и получилось — шляпа утеплила, а осень раззадорила на поделку. Находил и ходил я у бывшего пруда, себя вспоминая, собрал венок из опавшей жизни. У Ермиловых собачка новая. Так я ей говорю: ух, Жучка, быть тебе королевой, а она задними лапками — шарсть, шарсть… в аптеке скидку дали, надежды, говорят, для Эсфири Наумовны еще не обесточены, всё для вас…

Теща Адамыча, тяжелой грудью уютно приладившись к столу, всматриваясь в карточный расклад, открывала семейные горизонты:

— Ида нашла себе в Москве хорошего человека. В ресторан идут сейчас. На доске можжевеловой — устрицы, краб и четыре креветки. Карты говорят, что она тебе, сукин сын, почти изменила.  

Адамыч попросил:

— Давайте, Эсфирь Наумовна, уйдем от страшных предзнаменований. Надеюсь, Уолпол будет изгнан из парламента и заключен в Тауэр, хотя нынче днем в суде справедливости кое-кто из депутатов выражали на этот счет сомнение.

Эсфирь Наумовна, пригвоздив Адамыча поверх очков, попросила:

— Не надо, примерный постник, воровать у классиков.

Адамыч, увлекая себя в жизнь придорожную, ответил:

— Свифта не опорожнить случайным ответом. Убегаю, а вы — злая теща.

— Беги, беги, — кивнула, открывая очередную карту, Эсфирь Наумовна.

Адамыч, прихватив воспоминание о жене, прибывшей в Москву надолго и его к себе не звавшей, побежал.

Миновав толчею у почты, там открыли бесплатный пункт для принятия ставок — беспроигрышная лотерея «Железнодорожник», пять миллионов на кону и никто не верит в удачу, он бежал. Ничего не ожидая и сам себя как-то задним числом отринув, он эту жизнь — на ходу — изучал затрапезно.

Изверившись в беге, Адамыч подошел к дому Вити Беснушкина. Кто сюда идет, тот рассчитывает на обед. 

Жена Беснушкина, как всегда, приняла гостя без шпаги, усыпанной бриллиантами. Щи из кислой капусты и салат из моркови, а дальше — макароны и кровяная колбаса, всё шло, изумляя вкушавших, в разговор о всевышней печали природы, которую Витя Беснушкин отстаивал с невероятным усердием мастера, открывшего в очередной русской осени предвестие морозной погоды, всякому лорду обещающей, как минимум, легкую простуду.

Беснушкин признался:

— Пожар, Адамыч, вот как ты его у пруда в загашниках своих наверстал, однако случился. Не зря ты гонцом в веночке кленовом расхаживал. Не по крови ты, но русский мистер, ты для меня — навсегда осенний. Наш, русский мистер, извините, вполне босой. Осенний человек, принесший нам свою первую любовь. 

— Чего городишь, — удивился Адамыч.

Беснушкин суетился:

— Ты, Адамыч, воплощение русской осени. Иным не признали бы тебя здесь, так как Катя, помнишь невесту свою, Катю? Не выбежала она к тебе, а ты ее не любил, а она затаилась. Разыгралась мечта. Ты ее в жены звал, помнишь? 

Адамыч смотрел на Витю Беснушкина, стараясь своим прижиться в чумном итоге. Катю, как же, Иды не было еще, родственники ее еще не присватали, он помнил.  Он так поздно женился, на Иде. А Катя, что она и где она? Не знал. Оказывается... пятнадцать с лишком лет прожив, Катя, одиночеством себя изнуряя, вдруг вышла замуж за Вити Беснушкина брата. Старшего. И пропала. Замужняя — не повод для побочного бытия.

Беснушкин зашелся, его жена все ему прощала, приговаривая:

— Витя, это манипуляция природы. Помни -- зыбун, это наречение грешное, оно ничего не значит.

Плакал, Адамыча презирая временно и как-то неловко, Беснушкин, неверный муж. Сосредоточился над рюмкой:

— Дом брата моего сгорел. Телеграмма пришла. И родственники уже все провода насчет поминок оборвали. Жена брата, Катя твоя — брата моего жена, чуешь чего? Еще подруга ее, бессовестная баба, портвейн им в душу, спасаясь от огня выпрыгнули из верхнего этажа и упали — вниз головой, и обе лежали мертвые…

Жена Беснушкина, вступаясь за всех живущих,  искала выход:

— А кто же знал?

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.