m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Ночные запасы

Вчера, и никогда завтра
  Нескладная история

Что делает человека одиноким? Его делает одиноким другой человек. Тот, к которому нет пути в воспоминаниях. Так как и самих воспоминаний - тоже нет. Однажды, когда-то, как-то раз некий человек без определенного рода занятий встретил женщину и подумал: вот она, вечная женственность, моя София. И печаль его открылась ему во всей возможной обстоятельности.

Ни обликом своим телесным, ни духовным своим складом, ни делами этот некий не устоялся привлекательно. Покоя он не знал и был разъеден всеми возможными излишествами, какие только существуют в этом грешном мире. У некоего этого человека, пора бы уже назвать его имя – Иван сын Борисов по фамилии Франц, на ногах отросли длинные желтые ногти, борода была седая-преседая, но короткая. В бороде таяли тонконогие фантазии в белых хлопковых комбинациях. Из родных у Ивана Франца к 50-ти годам остался только папа. (Мама Ивана сына Борисова двадцать лет назад ушла из жизни.) Несмотря на преклонные лета, папа Франца, Борис Франц следил за своим здоровьем. Каждое утро он спортивно бегал в знойном климате государства Израиль, освещаемый гражданским мужеством всех известных ему героев. С ним жила Зинаида Гаврилина, славная женщина с голубыми волосами, в прошлом – работница цеха гримеров московского Театра двух нитей. Эти двое когда-то ушли от Ивана Франца на расстояние пяти детств. Отец ни в чем не нуждался. В свои 74 года он грузил арбузы, глядя на них веселыми глазами ловеласа. Иван Франц иногда писал ему электронные письма: «Здравствуйте, папа и Зина. Помидоры дорогие и у нас. Рыба тоже недешевая… Стараюсь не болеть, чего и вам желаю. Обнимаю, ИФ». Выстукивание из компьютера очередного письма раздражало Ивана Франца простотой содержания. Он разбивался о пустоту и задыхался от запаха южных цветов, он плыл в никуда, без слез и раскаяния, в широких трусах с пуговками на ширинке.

Скрипка издевалась над неким человеком в его одинокой квартире, пела в туалете, стиснутая в нутро трубы. На подоконнике желтели номера рекламных газет.

Утешением Франца служил белый холодильник, он шел к нему, безработный, как когда-то ходил на работу, предвкушая насыщение. «Сарделька телячья меня удивила, в глаза посмотрела и тихо сказала: “К вечерням подморозило”», - такие слова говорил про себя Иван Франц, укладывая сардельку на черное блюдце и ставя вечерний натюрморт в микроволновую печь. «Прозренье сардельки, пам-пам-па-па-пам, нам нипочем, мы в микроволновке ее испечем», - завершал стих Иван-человек. Он зевнул. Хрупкое ничтожное насекомое, еле видимое, нежно-зеленое и дрожащее, словно ужаснувшись тому, что открылось за губами Ивана Франца, отлепило свои нежные лапки от стены и скоропостиженно околело, упав на стол бессмысленной крылатой травинкой.  – Отсутствие четырех передних зубов и одного нижнего, вот что открылось за губами человека в плачевной тишине одинокой квартиры. «Ты-к», - вслух произнес Иван Франц и включил телевизор.

Новости поглотили Ивана Франца. Что же обещает этому человеку Чжоуская Книга перемен? На странице 99 открывается Цянь – творчество, страдание света, чьи силы выражены в образе драконов: «Сильная черта на четвертом месте. Точно прыжок в бездне. Хулы не будет».

Явление Череды

Пока одинокий человек, глядя на движение холостых новостных минут, ел сардельку, к дому его подходил нежданный гость. Глаза у гостя -- ярко-голубые -- пристально осматривали объекты жизни вчерашнего дня. «Напился вчера, зачем напился. Марину обидел, черт бы ее побрал, скучную бабу, теперь извиняться», - мысленно сокрушался гость. Рыжая его кожаная куртка и рыжий кожаный портфель были куплены в Париже, туфли же нежно-бежевые сорок четвертого размера, удобные как войлочные тапочки, гость приобрел на рынке в подмосковной Малаховке. «Восьмой этаж, восьмой, квартира 288, Иван Борисович Франц», - достав из кармана аккуратную бумажку, прочитал голубоглазый и, вслед за обыкновенным жильцом с собачкой, проскользнул в подъезд.

Лифт неуверенно возносил голубоглазого гостя на восьмой этаж. Звонок в дверь застал Ивана Франца сытым и голым. Широкие трусы с пуговками одинокий человек снял, так как имел привычку входить в туалетную комнату без всего, так сказать, налегке. Надо ли сообщать, что звонок этот, неожиданный и наглый, поверг Ивана Франца в замешательство и даже испугал. «Кто бы это мог быть?» - подумал одинокий человек. Вариантов ответа нашлось два. Первый: это Александр Александрович, сотрудник банка, потеряв надежду получить пять тысяч долларов, взятых Иваном Францем три года назад на развитие теперь погибшего дела, перекинул упорного должника в руки неких темных сил, способных сотворить с его «морзянкой» самые жестокие метаморфозы. Второй, не менее скверный, ответ подсказал одинокому человеку вчерашний вечер. Два ящика видеокассет с сюжетами от Тинто Брасса и менее известных экранизаторов любовных акробаций были вынесены им и оставлены во дворе у мусорных баков. Это видела татарская женщина Раиса, работница ДЭЗа, живущая в квартире напротив. «Донесла Райка…» - предположил Иван Франц и приник к дверному глазку. В выпуклости глазка он увидел искаженное терпением лицо голубоглазого гостя. «Кто?» - поинтересовался Иван Франц. «Ответственный редактор газеты «Толстовец» Виктор Владимирович Череда», - бодро отвечал гость. Затем, с нежностью, добавил: «Откройте, пожалуйста, Иван Борисович, не кусаюсь».

«Минуту», - сказал Иван Франц. Широкие трусы, а также широкие брюки фисташкового цвета и джинсовую рубашку – единственный костюм для приемов и выходов в свет – одинокий человек надел быстро. И мгновенно лживо преобразился в движении к жизни: кто-то помнит Ивана Борисовича Франца, кто-то решил подарить ему поворот судьбы. Скверный запах пищевых отходов, издаваемый двумя десятками пакетов, месяц ожидавших выноса и все-таки вынесенных вчера, еще ощущался в квартире, но что с того: Череда не Пушкин, а Иван Франц не «милости просим», а пустая тайна биографии без прошлого. Минута не повторяет другую, а вот бы в каждую – уложиться по полной. Утвердиться во времени, не зная публичного разочарования, обнять собою тигриную сущность полета. Долой сомнительную литературу! Долой неведомое «после меня». «Входите», - сказал гостю Франц и широко улыбнулся своей беззубой улыбкой.

Начало разговора

«Ужас», - подумал Череда, глядя на хозяина одинокой квартиры, и, широко улыбаясь в ответ, произнес:

- Дорогой Иван Борисович, как хорошо, что застал вас. Варвара Алексеевна предупреждала меня, что вы - человек уединенный, так сказать, живущий закрытой жизнью. Простите, что вторгся в ваше уединение без предварительного, так сказать, звонка, но дело, которое у меня есть к вам, срочное и отлагательств не терпит. Позвольте мне его изложить, пренебрегая прелюдиями, которыми обычно подчуют юных дев…

Голубоглазый гость замолчал, приглашая Ивана Франца подхватить в образованной им вежливой паузе диалог.

Хозяин квартиры смотрел на него лицом сатирика, уверенного в своей популярности. Беззубая улыбка держалась, не сходила, привнося в циничность одинокого образа страшную беззащитность новорожденного.

«Ужас», - успел снова подумать Череда.

- Я, как вы верно заметили, не юная дева... Поэтому мне повезло, в каком-то смысле. – Тут хозяин квартиры, подарив Череде быстрый неприязненный взгляд, вытаращил глаза и подчеркнуто вежливо произнес:

- Прошу в кухню. Туфли снимать не надо, так проходите.

- Благодарю вас, Иван Борисович, - в тон хозяину ответил гость, про себя же заметил: «Кривляться любит, старый оборванец».

На длинной кухне, в ее желтом пространстве с выходом -- через большое окно без штор и тюлевых занавесок - к шелесту дождя и другим ожидаемым звукам, беседовали двое, Череда и Франц. Череда сидел на кожаном бежевом диване, когда-то великолепном, а теперь морщинистом и грязном. Напротив, в пластмассовом дачном кресле, у стола, сидел хозяин и двигал пальцем хлебную крошку: туда-сюда…

Оставим на некоторое время Франца и Череду и перенесемся в Архив искусств. Там, среди ящиков-каталогов и чахлых цветов, работает женщина. Ее зовут Марфа Петрова. Простая ее фамилия не подтверждает скупых метаморфоз ее пустынной судьбы.

Мизантроп

Марфа Петрова – оптимистка, так она сама себя определила. Примем опрометчиво ее невыразительное лицо и нищее существование мотылька. У Марфы нет мобильного телефона. Вчера она, скованная первым снегом, красноносая от мороза родины, отнесла его на рынок: денег до зарплаты ей не хватает. Двое хозяйствующих на бедности мужичков придирчиво осмотрели предложенный Марфой ничтожный товар. «Пятьсот рублей, - вынес приговор один из них. И, одарив женщину томной улыбкой литературного ростовщика, добавил:

- В нем карты памяти нет.

Марфа Петрова желала получить любые деньги и, не веря в настоящую игру, согласилась словом «хорошо». «А зарядное устройство есть?» - спросил улыбчивый ростовщик. «Дома», - ответила продавщица. «Чего ж не привезла, завтра привезешь - дам еще сто рублей, а пока четыре сотни даю, идет? Смотри, привези завтра зарядник, не обманешь?» - продолжал, улыбаясь, покупатель. «Привезу», - отвечала Марфа, не умея врать. Она жалела хитрость обстоятельств из боязни стать волей к сопротивлению плебейскому образу. Сны – всегда вещие: не тому принадлежит гнездо, кто о нем знает, а тому, кто им завладел.

Мизантроп не ушел от земного. Узнай себя, счастливый человек, побывавший в Неаполе и Вене. Узнай себя на московской метростанции «Выхино», пройди мимо двух бродяг переругивающихся меж собой. Услышь, как кричит своему спутнику испорченная водкой женщина: «Ах ты блядь, тебе же еще пятидесяти нет». Прими этот скромный счет. Марфа выросла из банальности и дожила до следующего дня сытой.

В следующем дне она размышляет над мертвой птицей. Сизый голубь, умерший на асфальте спинкой вниз, встретился Марфе Петровой у входа в архив. «Вот», - подумала женщина и продолжила путь к рабочему месту, которое было уютно: стол у окна, вид из которого – дерево и неровные крыши столичных домов. Самый центр. На столе Марфы Петровой, старшего сотрудника Архива искусств, – настольная лампа на гибкой ножке, новый компьютер и ящики с библиотечными карточками. Старший сотрудник работает над библиографией Леонарда Малеева, драматурга первой половины прошлого века, отчаянно пробивавшего себе дорогу к сцене столичного Театра двух нитей. Этот Малеев вырывал себя из безодаренности с осатанелостью кошки, попавшей в нежданную собачью пасть. Марфа Петрова извлекает смысл из статей, посвященных Малееву, из его чудом сохранившейся переписки и литературного наследия. «Мотивная структура романа М. “Бедный и ведьма”», - выводит старший сотрудник на библиотечной карточке. Кофе стынет в толстогубой чашке, Марфа открывает старую папку. В ней – подшивка газеты «Толстовец» за 1935 год, пропагандистского органа знаменитого театра. Женщина вдруг смеется. Что же ее так рассмешило? Статья, озаглавленная «Вася Тщедушнов», про свинопаса с мечтой неба:

«Вася с 11 лет уже мечтал быть летчиком. Он часто покидал на поле свиней и бежал вслед за стальной птицей. В небе он слышал гул и быстро удаляющуюся птицу, спрятавшуюся за облаками. Было обидно.

Свиньи сами приходили без Васи-пастуха домой ранее указанного срока. От бабушки Васе попадало».

Неуютная серая Русь… стальные птицы… материальные неурядицы. Марфа Петрова с гордостью вспоминает писателя Лескова, его «Загон». И внутри себя плачет, потому что от Лескова ей приходят только холод и несовершенство назидательных слов: сегодня мы воры, назавтра, бог даст, и вы.

В комнату, где в компании еще трех сотрудниц архива, работала женщина Марфа Петрова, вдруг ворвалась заведующая отделом катологизации Бабайкина. «Тимохиной плохо, скорую вызвали», - объяснила она свое появление. Движение вопроса: что случилось?

Тимохина, старейший сотрудник Архива искусств, сорок пять лет стажа, старуха семидесяти двух лет, курящая и бессмысленная мать сильно пьющего сына, почувствовала себя плохо и упала у дверей рабочего дома. Так сложилось, что заведующий видеофондом Архива искусств Бурин, ученик известного структуралиста Замкова, обнаружил Тимохину в горизонтальном положении у дверей. Ее занесли в фойе, положили на кушетку. Тимохину рвало, потом она перестала всех узнавать. «Скорая» увезла ее в Боткинскую. Ждут диагноза, но полагают инсульт. Юбка черная в белый вызывающе-крупный горошек колышется вокруг широкой талии Бабайкиной: никто не любит заведующую отделом каталогизации, она - низкорослая и пылкая, четыре раза в год ездит за границу. Тихой некрасоты в ней нет.

Марфа Петрова расстроена. Ей хочется плакать, но слезы не умеют появляться на ее лице, потому что эта женщина – оптимистка. Она вспоминает Тимохину, ее вездесущность и нетайное желание намеками поговорить про финансовую нечистоплотность начальства или про выпускника философского факультета МГУ Гумнова, работающего в Архиве необычным подсобным рабочим -- в ярко-желтой шелковой жилетке. Он досаждает сотрудникам архива разговорами о Шлегеле и кастратах, могущих держать ноту несколько минут, он безвозмездно приник к проблеме кастратного пения.

«Принес мне вчера ветхую шляпу с громадными полями из соломки: говорит - это вам. Я такие уборы не ношу, я же не Максакова, но взяла, неудобно отказаться», - говорила Петровой еще недавно живая Тимохина. Жертва во имя музыки, а над ней дерево, которое дает тень.

Тимохина в последнюю неделю своей жизни отчаянно недоброжелательно смотрела на Петрову, встречая ее в коридорах архива и у его дверей, на той точке узкой улицы Нижние Сальцы, что напротив магазина «Большая книга». На ней дирекцией архива, запрещавшей сотрудникам курить в помещении, было определено место для курения курящим. «Панель искусств», так называла это место Марфа. Присмертный взгляд, его нельзя не узнать. Тимохина ушла в бессловесную печаль, стала необычной для разговора. Умерев не до гроба, она жила скупой молитвой сотрудников, заглянувших в свое глухое горло.

Петрова ненадолго покинула рабочее место. Малеев, давно мертвый, ненадолго осиротел и возмутился всеми доступными ему средствами: он молчал с подоплекой возможного скандала чужими руками. Он привык, что женщины и мужчины, получившие филологическое образование, бьются за него, как поэт над рифмой: упрямо и с расчетом на славу. Неталантливых бойцов почивший писатель презирал, но не препятствовал их трудам. Многие к нему стремились. Среди разложивших Малеева на диссертации оказалось немало вьетнамцев, в том числе некий Ким до Еб, который, как, шутя излишне, говорила Петрова, Малеева доеб. Труды вьетнамских славистов служили мертвому Малееву как газетные передовицы живому генералиссимусу. Они утруждали настоящее и призывали к субординации. Писательский бестелесный образ ревновал Петрову к жизни, считая ее безвольным ангелом его удобной популярности. Ему, покойному, не приходилось скучать: вьетнамцы, русские, поляки, американцы и евреи роились в конструкторе религиозных и сатанинских стояний Малеева так, будто родились в плотной коробке его нетленного наследия.

«Дорогой трактор, помоги выполнить мне пятилетний план», - вот о чем пелось на языке идиш.

Марфа Петрова шла к Бурину, несла ему кассеты с фильмами Бергмана и Трюффо: для отдачи тем, кому надо. Ненадолго остановилась около стенда с объявлениями: директор призывает на совещание, а Бурин зовет всех желающих на семинар «Поэтика кино». Сначала обещает «просмотр», затем - «подступы к анализу». Объявление заканчивается многозначительной опечаткой – «Свод свободный». Бурин, в неизменной клетчатой толстовке, встретил ее приманкой раскованного шулера: «Что ты такая грустная, жалуешься?» «Не жалуюсь», - лгала Марфа Петрова. Обменялись всяким случаем наперегонки. Петрова сказала:

- Тимохина в больнице, говорят, она уже много лет отпуск не брала, у нее сын – алкоголик, одна совсем.

- Незачем ей жить, я бы на ее месте не держался и умер, - отвечал Бурин, улыбаясь живым выражением лица. – Приходи как-нибудь, чаю попьем.


Tags: Иван Борисович Франц, Рассказ
Subscribe

  • Орляк обыкновенный

    В выходные работала. Сегодня назначила себе выходной: получила вечером пять килограммов соленого папоротника — Pterídium aquilínum. Из…

  • Что говорят о тебе

    Наступило счастливое — чистое одиночество — подлинное. Наступило, а все же и нет. Снег не смягчает, увы, чужих рулад. Фундаментальная ошибка…

  • "И они были там..." (Вечер на Покровке)

    Во второй половине дня работала в Историчке. Потом прошлась по изменившейся Покровке: выше Маросейки я давно не ходила, а когда-то гуляла в этих…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments