m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Порыв

ПОРЫВ
(В городском пейзаже)

Московский вокзал в Санкт-Петербурге принимал гостей. Она вышла на Невский проспект: за плечами рюкзак, вокруг шеи, в три обхвата, черный шарф. Гостиницу она нашла без труда: на пересечении Невского с улицей Маяковского стоял картинкой розовый дом, из фасада выступали кованые решетки широких балконов. Узкий мраморный холл, зеркала. В них, отражаясь, утвердились толстокожие вазы с цветами.
Ей не спалось в широком номере, в котором нельзя курить. Ночь шумела за окном, обнимая гостиницу для некурящих. По стенам гостиничным – строгими пятнами – репродукции с фиолетовыми закатами, изумрудными горами, красными всадниками. Выдумка Рериха, блажь последователей: приняли магию огня за философию, так бывает.
Она вспомнила, что в этой гостинице три года назад прятался некий человек, объявленный в розыск. Сюда ему принесли какой-то пакет. В пакете оказалась другая жизнь. В газете так и было написано: «Постоялец Н. начал новую жизнь под прикрытием». Так и она, наверное, под прикрытием сейчас: сорокалетняя Анна Курчатова прячется здесь, пока не откроется ее вторая встреча с Невским проспектом.
Первая встреча – детство: эх, всадник медный. Замерев на кровати гостиничной, смотреть. Упрямо – в упор – никого не видя. Только хвойный лес. Хилый призрак в дырявом кармане взбивает границу, чертежи украла синица, мама раму намылила, кавалер Глюк наклюкался граненой воды, в павильоне старых карет.
Она вышла из номера, прихватив свой рюкзак. Закурила у дверей гостиницы. Петербург похож на съеденное молью дорогое пальто. Моль, равнодушная к движению лекал, знает толк в лучшем: есть, ест, есть.
Поет волынка. Осенней Европой играет Невский проспект. Она вспоминает Ленинград – прошлый город, сосредоточенный для нее в одной квартире. Коммунальной квартире с дверями, выкрашенными белой краской, с одним на всех жильцов телефонным аппаратом. В теткиной большой комнате два окна смотрят на Фонтанку (у соседей Тропниковых окна выходят во двор-колодец, там по ночам шуршат опасные крысы, курлыкает в торопливой стилистике тень Свидригайлова: граждане, ловите прототипа).
У левой стены теткиного жилища вырос рыжий буфет в стиле модерн. Каким громадным он выступал перед жильцами, казалось, что занимал полкомнаты. Утром буфет звенел, как звенит далекий трамвай: тихо-тихо. Даже ещё тише. От движения машин дом незаметно раскачивался, буфет двигался вместе с домом.
От детского диванчика, стоящего спиной к платяному шкафу – за шкафом стол, холодильник, полки с посудой – пахло клопомором. Клопы и комары никогда не покидали эту квартиру: они жили здесь всегда, в девятнадцатом веке их предки с удовольствием кусали Пушкина, барона Корфа… без разбора кусали других, почтенных людей. На теткином доме висит мемориальная доска. Она сообщает, что здесь на третьем, кажется, этаже когда-то жил Пушкин. Скромный под систему – не поэт – барон Корф жил лучше Пушкина: в бельэтаже, в теткиной коммуналке, все комнаты были его. В нынешнем веке жилплощадь Корфа поделена на четыре семьи. Вот пьяный Тропников в махровом халате (нараспашку) шествует в туалет – советский гладиатор, вот его жена ругается на кухне с ветераном ВОВ Ларисой Сергеевной: «Ваши родственники капустой заблевали кладовку, на банки мои». Вот кот Тимка, весь подбитый, сидит изваянием у черного входа: дадут – не дадут? Селедочки бы, с душком.
Когда бабушка отправила ее в Петербург – погостить на лето, город был еще Ленинградом, Анне Курчатовой было шесть лет. Или семь, почти. Тетка и ее муж, бесконечный литературовед, завсегдатай пивных и рюмочных, были рады ей и не рады. Сначала они были очень рады.
Теткин муж повез ее в Петергоф. Аня ела мороженое у шутейных фонтанов, чихала от золотой красоты покоренного льва. Потом они втроем, девочка в гостях, тетка и теткин муж, ездили в Царское село, в Павловск – заглядывали в окна павильона, где стояли старинные кареты, накрытые темным брезентом. Еще они побывали в Ропше, там теткин муж показал ей растение, которым отравили Сократа. Про Сократа Аня уже знала, что он – философ, так как ее родители часто упоминали имя философа в своих разговорах на кухне, даже знала, что женат он был на противоположной себе, бойкой женщине Ксантиппе.
У тетки закончился отпуск, она вышла на работу в НИИ. Теткин муж работал сторожем в музее, сутки через двое. В нерабочий день он спал до полудня. Проснувшись, ел неряшливо, читал и говорил, говорил, говорил… иногда вдруг выговаривая «в» как «уа» или «уы»: «Понимаешь, мне было семь лет: когда я уаперуые увидел лестницу Мраморного дворца, я был ошеломлен ее изысканностью». Аня слушала его и думала: вот почему бабушка называет мужа тетки тунеядцем, нищим, у которого «яйца из трусов вываливаются»: уы-уа, изысканность, что же это такое?
Пока тетка работала в НИИ, теткин муж брал Аню с собой в путешествие по городу. Они шли пешком до Невского, иногда останавливаясь у желто-голубых пивных ларьков. Выпив кружку пива, теткин муж вел гостью дальше, до следующей кружки. Много говорил, опять – уы, уа. В его рассказе город оживал: «строгий, стройный вид…», «здесь отпевали Ахматову», тема триумфальной арки (никаких скидок на Анин возраст). Оказавшись на Невском, они обходили книжные магазины. Муж тетки покупал книги не глядя на цену, какие-то просил отложить. Ане он покупал наборы открыток, сетуя на то, что полиграфия никуда не годится. Но она была рада и такой полиграфии: волшебные наборы – «Голландская живопись в собрании Эрмитажа», «Русский портрет» и «Мир искусства» – она увезла их из Ленинграда. Много лет они выручали ее воображение. Устав от вездесущей ленинской руки: туда, мол, шуруйте скопом, товарищи, воображение искало – в подбитом историей городе Чуевске – чем бы поживиться, не откусив от противного. Теперь понятно, что зря оно волновалось: не прыгнуть выше любви.
Вечером они возвращались домой и ждали тетку. Дождавшись, ужинали вместе. Потом муж тетки уединялся с книгами, причмокивал над ними и что-то сам себе говорил, а тетка гордилась. «У нас уникальная библиотека. Недавно приходил Ш. – просил редкую книгу, дали ему, не знаю, вернет или заиграет», – говорила она.
Как-то тетка пообещала, что в выходной она возьмет Аню в гости к своей подруге. Наступил выходной. Тетка надела синтетический костюм горчичного цвета: пиджак и брюки, длинные черные волосы распустила по плечам, расчесала ахматовскую челку. Где они были с теткой, она теперь не могла вспомнить. В памяти осталось только ночное возвращение из гостей: они ехали в пустом трамвае, тетку тошнило. Аня, обхватив тетку руками, плакала: «Пожалуйста, не умирай». Потом бабушка ей объяснила: токсикоз на раннем сроке, плюс «выпила, наверное, лишнего».
Перед самым Аниным отъездом из Ленинграда они гуляли с теткой по питерской Коломне. Дом-корабль на Садовой. У художника Репина здесь была мастерская. Аня, глядя на дом, вспомнила зеленых «Бурлаков на Волге» и родной Чуевск, в котором она ничего хорошего пока не заметила: зуб рвали больно, в детском саду завелся вшивый мальчик, всех заразил. Аниных вшей мама выводила бензином: скоро в школу. На Новый год все девочки были снежинками, Анино платье мама отдала «бедным родственникам». Бабушка возмущалась: «Это порыв».
Тетка произнесла театрально, так Ане казалось: «Когда мы с твоим дядей ругаемся, я ухожу на улицу и гуляю долго, город меня успокаивает, я здесь одна». – «Ты не одна, у тебя есть бабушка», – сказала Аня. «Бабушка далеко. Чем она мне поможет?» – тетка покраснела. «Бабушка помогает тебе, я знаю, она тебе деньги почтой высылает», – обидевшись за бабушку, сказала Аня. Тетка закричала: «Я здесь одна, понимаешь, правильная девочка?» Почему она кричит на всю улицу? – спросила себя Аня и подумала над ответом. Ответ утешил: «Потому что бабушка меня любит больше». Аня хотела было закричать в ответ: «У меня недавно были вши». Не крикнула: лежачего не бьют, так ее учили.
Сто лет, кажется, прошло с тех пор. Работа, связанная с заграницей, часто перебрасывала Анну Курчатову за родные рубежи. Она всё собиралась приехать в Петербург, но не ехала: работа, свои дела. Когда Анне Курчатовой стало почти сорок, время вдруг нашлось. Этой ночью она идет по Невскому проспекту. Невзрачная седина легла на вечную материю: раньше вечности сносу не было, теперь есть. Из гибели чистого образа получается тишина простого мотива – шаг за шагом: она есть, товарищи, и будет есть.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • С праздником!

  • Где бессонный сосед...

    Безупречный словесный бисер действует на сказочное движение к небытию: только ты. И, может быть, кто-то другой. У Набокова в «Других берегах»…

  • И "на спокое кашлял"

    Любитель винных погребов, Ефим Дмитриевич Волков из «Апофеоза» — последней главы рассказа Лескова «Загон», как заболел от расправы, случившейся с…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments