m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Ночные запасы (окончание)

Окончание следует незамедлительно

Уход Варвары Алексеевны из издательства нанес непоправимый урон бюджету редакции Франца. Кроме того, в отечестве тихо и непоправимо менялся политический климат. Бордели в Уганде, бани в Германии, лондонские приюты для бездомных животных, утонченные стихи поэта Гробинского, живущего в Щвеции, сценарии мексиканских проституток, создавших литературное общество «Чачос», и прочая зарубежная «лучшая жизнь» -- в эпоху стабильности и интернета теряла свою бумажную привлекательность. Она больше не удивляла жителя империи, искушенного навсегда разделом государственной собственности страны советов, взявшей курс на возрождение патриотизма. Российские граждане освоились за границей. Заграничная свобода, сервированная издательством Франца, поблекла в глазах потенциальных потребителей. Интерес к ней потерял возбуждающую новизну, стал практичным: рая нет на земле, а политики – везде болтают. Читатель отвернулся от издательского дома «Франц&Франц». Рекламодатели заскучали.

Из газеты «Толстовец» за 1935 год. Рубрика «Злые заметки»:

Буйный весельчак

Произошло это в ночь на 26 сентября. Актер Мальцев напился пьяный и начал хулиганить. Ругаясь последними словами, он выбросил на улицу стулья и стол, приставал к живущим в общежитии. Особенно нетерпимо было поведение буйного весельчака по отношению к живущему с ним рабочему Вялову. Мальцев всячески оскорблял его.

Похождение пьяницы закончилось плачевно. 26-го он должен был играть «В людях». Однако на работу Мальцев не вышел.

Поступок актера Мальцева достоин редкого осуждения нашей театральной общественности.

Хулиганство, ругань не к лицу работнику театра.

                                                         В. Горелов.

Горелов навсегда попался

Сестра Марфы Петровой Анна к тридцати годам оказалась пьяницей с чувственным голосом. Жила Анна в невероятной от размеров питерской коммуналке: она родилась здесь, выросла и узнала разрушительную силу собственного темперамента. Но не о ней речь.

Анна родилась поздним ребенком: ее отцу, известному литературоведу и эрудиту Василию Владимировичу Горелову, диссиденту со стажем, было на тот момент без году пятьдесят, матери, пылкость которой она унаследовала, около сорока. Родители Ани, граждане СССР, ненавидели советскую власть люто: за ее коммунальный режим, за пустые полки магазинов и за ее подлую идеологию, сокрушившую в безысходном пьянстве не один талант.

Мать Анны, Нина Николаевна, работала инженером-оптиком на заводе «Позитрон», была ведущим специалистом, а также, довольно долго, разборчивой невестой. Поэтому, наверное, поздно вышла замуж. Она могла бы и раньше, женихи вились. Но Нина Николаевна искала человека, которого могла бы уважать. Искала долго. Несмотря на твердость в достижении цели, ей как назло попадались то женатые, то жадные, то обыкновенные, простоватые мужчины: спортсмены, геологи-аферисты.

В 38 лет Нина Николаевна поехала с подругой в заповедник «Пушкинские горы». И там, в ресторане «Лукоморье», она увидела Василия Горелова. Горелов был пьян, он рассказывал собутыльникам, тоже, как выяснилось впоследствии, людям интеллигентным, о Пушкине. Как он говорил, сколько знаний помещалось в его уже седой голове, как смел и необычен был его несоветский рассказ. Словами «поэтика», «мотив» и «амфибрахий» Горелов ловко рвал длинные цитаты, сыпал фамилиями: Боратынский, Чаадаев, Якушкин… Черноглазая Нина сразу поверила, что Бенкендорф, оказывается, не тупой соглядатай, а муза Пушкина Анна Керн вовсе не «гений чистой красоты», а озорная шлюха. Нина Николаевна заслушалась и влюбилась. Горелов улыбался черноглазой женщине с распущенными волосами, сидящей за соседним столиком, безбоязненно: он был нищ, материально неустроен и не имел в своем характере даже намека на хваткость. Горелов знал, что даже липкая душой Петровская, пожилая возлюбленная многих поэтов, никогда не мечтала о замужестве с ним. Потому Василий Владимирович не боялся попасть в брачные сети. А зря.

Горелов проявил неосторожную беспечность. В те подсорокалетние времена Нина Николаевна была столь энергична, что уже в первые минуты внезапно накрывшего ее чувства успела мысленно сшить Горелову два костюма и заменить стекла в его старинном книжном шкафу, нарисованном ее стремительным воображением. (Шкаф у Горелова действительно был: именно такой – по рисунку воображения, антикварный и неухоженный.) Они познакомились, начался роман.

Нина Николаевна затмила своим темпераментом всех мало-мальски опасных соперниц. На них у Горелова не оставалась физических сил. В свободное от амуров время она ходила (летала!) в магазин за вином, слушала бесконечные рассказы о Пушкине и росла в собственных глазах. Этот рост окончательно решил судьбу Горелова. Поскольку выбранный в мужья объект не помышлял о том, чтобы расстаться с привычной свободой, но и не выдвигал своей подруге свободолюбивых манифестов (Горелов был фантастически ленив), Нина Николаевна в том же ресторане «Лукоморье» сама сделала ему предложение. В ответ назначенный жених сказал «ну что же, пожалуй» и честно предупредил Нину Николаевну, что с ним ей будет очень трудно.

Стремительно став Гореловой (подруга работала в ЗАГСе), Нина Николаевна переехала: от мамы, младшей сестры, мужа сестры – нервного Петрова и годовалой племянницы Марфы в коммунальную квартиру на Фонтанке. Две комнаты с видом на набережную принадлежали в этом людском муравейнике ее гениальному мужу. Она, смеясь, руководила грузчиками, пока те вносили в жилье недавнего закоренелого холостяка комод, телевизор, диван-раскладушку, торшер. В одной из комнат – кабинете Василия Владимировича стоял тот самый старинный книжный шкаф, разбитые стекла которого в некоторых местах пересекала синяя изоляционная лента. Нина Николаевна, бывая в кабинете почти женой, любила этот необычный шкаф в завитушках за его несовершенство. Он явно нуждался в заботе, так ей казалось. Вместе с тем, шкаф внушал ей легкое раздражение, ведь он был немым свидетелем «добрачных забав» ее мужа. Сейчас, вешая в кабинете Горелова новые бледно-розовые шторы, Нина Николаевна, стоя спиной к пространству кабинета, вдруг обернулась и посмотрела на старинный предмет вызывающим взглядом полноправной хозяйки. И началась семейная жизнь.

Дай Господь Василию Горелову хоть каплю живости, того, что называется, волей к жизни, их брак, возможно, скоро распался бы. Но они удивительно дополняли друг друга – непрактичный, ленивый Горелов и хваткая, темпераментная Нина. Они часто ссорились: Горелов был маниакально неряшлив, сколько Нина Николаевна не старалась, облагораживая его облик чистыми рубашками и свитерами, он с удивительным упорством возвращал его к привычной неопрятности.

Инженер-оптик – государственная служащая Нина Горелова приходила домой под вечер. Всякий раз в квартире ее ждал нетрезвый Горелов и вещный беспорядок вокруг него. Кроме того, после очередной ссоры с рыданиями жены и бессердечным в ответ молчанием мужа, Горелов вдруг заявил Нине, что всю жизнь любил и любит (!) только одну женщину – Наташу, но она ушла от него к его лучшему другу – главному редактору литературного журнала «Северные записки». И затем торжественно достал из недр письменного стола маленькую черно-белую фотографию. На ней, на фоне зимнего пейзажа, стояла и улыбалась красивая женщина в белой песцовой шапке. В темных глазах законной жены Горелова сгустился мрак, бешенство сдавило ей горло, она не могла дышать и стала оседать на пол. Придя в сознание, Нина Николаевна обнаружила себя лежащей на полу, мужа в комнате не было. Тишина стояла звенящая, даже привычной пьяной ругани соседей – рабочих шинного завода не было слышно. Нина осторожно заглянула в кабинет мужа, надеясь, что его там нет – "встречает “cкорую помощь”", но Горелов был там. Он, широко открыв рот, спал на своем узком диване. Еле слышный свист выходил из спящего горла. Нина Николаевна на цыпочках подошла к дивану, сняла с Горелова стоптанные тапочки и накрыла спящего красно-зеленым клетчатым пледом. Затем она подошла к его письменному столу, на котором жил письменный прибор темной бронзы с подсвечниками в виде медведей, стоящих на задних лапах. Большую часть поверхности стола накрывал твердый прозрачный пластик. Под ним, кроме календаря с изображением Папы Римского, благословляющего паству, теперь улыбалась красивая женщина в белой песцовой шапке.

Нина Николаевна была на пятом месяце беременности.

Нет и есть

Возрастное -- скрытое внутрижитие мучает: возможность предугадать движение другой «человеческой особи» становится работой, смыслом существования, лишенного целостности. Существованию нечем укрепиться. Ум выжигает чужие годы, препирается со смертью. Основа поступков Ивана Франца – безграничность. Любая граница внутри безграничности, особенно пересказанная публично – ложь с худыми косичками по плечам, вредная глупая девочка, уже знающая предназначение своих худых ножек, но прикрывающая его словами о дружбе и преданности навек. Она объект отцовской заботы и она же – тяжелый бред свободных вожделений. Расхлябанная весна вечными ручьями струится в чувственный разум. Эй, девочка, преходящая фото-картинка, я вижу тебя, твое лживое детство. Берегись сколько хочешь, ты не скроешь свое беззастенчивое взросление, когда станешь его посредственной, грубой частью. Безграничность внутри себя – неисчерпаемая свобода человека, хитрое поле битвы, его несчастье, его одиночество.

Подлинное несравнимо ни с чем, ни с подобным себе, ни с отражениями подобного. В подлинном сгустился нежный божественный дым. Запах стал словом, звук приобрел цвет, в системной тяжести бытия вдруг получился светлый радостный смысл, самостоятельный и вездесущий. Франц, чувствительный к музыке, принимал существование подлинного, но оно его сильно озадачивало: вопрос, как так получается и почему не у всех? – занимал его территорию свободы, вытесняя завистью радость данной в звуках гармонии. Зависть разъедала его свободу, придавая ей оттенок сизый, во вне выносясь агрессией неизбежного, стремящейся, ради утверждения, к успешности, гарантированной социальным заказом. Кто же его осудит? Многие. Кто сможет удержать его в перспективе любви? Никто не дерзнет.

-- Капусты пожуйте, идиоты клинические, -- говорит постаревший Ваня -- Иван Борисович Франц и, освободив мочевой пузырь, идет мыть руки. Соблюдя привычку к частичной гигиене, он припадает спиной к дверному косяку: подражая маятнику, он чешет о бледный косяк свою веснушчатую спину.

У людей, отстаивающих внутреннюю безграничность, как истинную правду, пугливую любовь (которая мечется в них хилой курицей с перерезанным горлом) замещает зуд фельетониста. Он правит ими, хотя они думают, что управляют руинами жизненного опыта.

В квартире одинокого человека работает радио. Голос молодого политика-оппозиционера взвинчивает бесцветную пыль – крутит занавес, чья материя рассчитана на тишину невидимого зрительного зала. «Мы живем в подлое время: любого можно посадить, закрыть по щелчку. Советская власть была подлой, нынешняя – еще подлее. Они хотят сделать из нас сумасшедших – параноиков, но им не удастся. Мы будем жить, как хотим: без оглядки, без боязни. Во всяком случае, я лично буду жить так, как жил», -- голос уверенно замолкает. «Спасибо, Олег. Напоминаю, в гостях у передачи «Час дня» был Олег Кура. Я, ее ведущая, Александра Хайт, прощаюсь с вами до следующего понедельника», -- сказало радио и зазвучало новостными позывными.

Иван Борисович выключил приемник: он собирался идти гулять, чтобы почувствовать весну. В городе -- месяц апрель, чье начало сосредоточилось в невероятно шустрой божьей коровке, спешащей в никуда по пыльному оконному стеклу. Из-под карминной коросты ее панциря неряшливо торчат концы пепельных крыльев.

Не отличавшийся долгой сентиментальностью, Франц умел переживать увиденное глубоко. Он некоторое время наблюдал за насекомым, затем открыл окно и сказал:

-- Свободна.

Встреча Марфы Петровой и Ивана Франца не состоялась. Возможно, они когда-то встречались в реальной жизни, да так и не встретились во сне. В старом блокноте Марфы Петровой кто-то написал криво слова: «Извлеки драгоценное из ничтожного. И ты станешь как мои уста». И забыл поставить кавычки.

Tags: Иван Борисович Франц, Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments