m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Дачники

ДАЧНИКИ
Н. В. и В. Б.

Санька проснулся, почесал прутиком ногу в резиновом сапоге. Нога не унималась, тогда Санька дрыгнул ею и сел: снял сапог и почесал ногу как следует, с остервенением. Рядом спала, поджав колени, утомленная мамка. Папка уже встал и ходил по коровнику, большому строению, с двумя выходами налево и направо. Сквозь гнилые доски коровника голубело небо, худые черные коровы гоняли хвостами слепней.
– Айда, папка, грибов нарезать, – сказал Санька с надеждой.
– А, – сказал в ответ папка и помочился на картонный ящик.
– Как хошь. Я пошел.
Маленький круглоголовый Санька сунул ножик в карман дырявых поперек штанов и рванул из коровника на свет. Коровник стоял посреди поля, зажатого с двух сторон двумя деревнями: с одной стороны поджалась Кокрять, с другой – Грибань.
Кокрять последним домом выходила на дорогу, Грибань была ближе к сосновому лесу, в котором водились широкие грузди – черные, розовые, белые; из-за этих груздей в обе деревни любили наезжать городские – дачники: восемь тысяч плюс пол-литра и дом ваш, а то и дешевле. «На лето? – Да на всю жись».
Места красивые вокруг, но пасмурные, уголовные. Ещё со сталинских времен селились здесь всякие рецидивисты, отмотавшие свой срок: в город им нельзя, можно только в деревню.
Раньше было не так. Тетка Наталья, псаломщица кривоногая, рассказывала, что когда-то в Кокряти, на холме, вон на том, стоял кирпичный завод (глина в этих местах хорошая – белая), имение тоже было, а в имении барин жил –среди зеркал, в чистоте скрипучей. У барина денег скопилось – девать некуда, он тогда церкву вывел кирпичную, школу для детей неграмотных выстроил, жена барина в кружевной накидке ходила детей грамоте учить, тетка Наталья ее хорошо запомнила.
Получилась в таком-то году по стране революция: долой эксплуататоров. Барину бежать бы, сверкая пятками, а барин замешкался: про добрые дела свои подумал. Страшно его убили: ножами зарезали за мировые мучения пролетарские. Жену тоже, конечно, дочку еще не забыли, девицу незамужнюю. Школу, имение и завод – разнесли в никуда. Из-за зеркал барских драка случилась: с трудом их, значит, между собой мужички делили: каждому баба сказала – енту зыбь в дом неси. От прежней жизни только церковь осталась, чудом каким-то. Ее не пограбили даже: иконостас такой, что хоть сейчас в музей, во всех каталогах значится.
Санька за грибами в сосновый лес не ходил, боялся: там в прошлом году дядя его двоюродный висел на дереве, в мокрых штанах. Лицо у повешенного было синее, как обычно, только еще синей. И глазами дядя Санькин смотрел плохо – без жизни. Другие пацаны в тот лес ходили, мамкам грузди несли, мамки их солили с укропом и на зиму прятали. Санькина мамка на зиму ничего не прятала, она у коров жила от рождения, у нее и паспорта не было, только сумки две – для сбора бутылок.
Санька собирал грибы на поле: занавоженное густо, поле родило белые шляпки шампиньонов, шпионов французских. Санька пел, собирая грибы в грязную майку, собрал много: кило, наверное, и побежал в сторону Кокряти, сдавать дяде Саше Старшему.
Дом дяди Саши осел к земле, у ворот спит Коля Наша – собака с пушистым хвостом и тонкой мордой, злая. «За прошлом году Витьке нос откусила, стерва какая», – хвастался вчера дядя Саша. Санька ждет, близко к дому не подходит. У дяди Саши порядок, он утром пивом с молоком лечится, туберкулез у него, на зоне подхватил. Мимо Саньки идут на родник веселые люди – дачники: две девочки в вязаных ярких кофточках и мужчина с бидоном в руке. Санька на девочек не смотрит, он при деле замешан: ща дядя Саша выйдет, разведут они костерок, насадят на прутки белых шпионов и поедят по-мужски.
Девочки шушукаются.
– Мальчик, сколько тебе лет?
– Тыща мандарин, – кричит Санька в ответ.
Мужчина с бидоном в руке широко смеется. Санька рад:
– Жди, родная, завтра вылетаю.
Девочки теперь тоже смеются, мельчая в перспективе.
Грибы задышали, схватились бурым от огня. Дядя Саша молчал. Санька ждал: сейчас Старший достанет из резинового сапога нож (у дяди Саши их два – оба по голенищам затыканы, но так, что верхушки видно), снимет с прутка гриб, посмотрит на него, скажет: «От, …, как» и съест гриб. После уже и Саньке можно: голодно в животе и вокруг – мурашки ползают, холодный выдался август.
Но чего-то тянет с традицией дядя Саша, смотрит на соседский сарай; чего там высмотришь, гниет строение: сосед помер – за двадцатник х…и выпил, дом вдова соседская продала, дачникам достался – художнику Родину, жене его и дочке. Наконец, свершается традиция. Дядя Саша снимает ножом первый печеный гриб.
– Зажаристый, – угождает Cанька.
– Кушай, пацан, – разрешает Старший. Санька ест и поет про себя: «Самое оно».
Дядя Саша достал из кармана ватника папиросу бледную, закурил:
– Яйца пора твои в дело пускать.
Санька горд таким поворотом, ему тепло от еды и вся темная жись вокруг теплая сделалась.
– Дашник, сосед мой новый, ружье вчера с машины в дом грузил, сегодня в город уехали, до завтра нет их здесь, сечешь, мура бездомная? – размышляет Старший.
Санька молчит в ответ, широко глядят его глаза.
– Че не моргаешь? Зассал?
Санька мотает головой: нет, не зассал он.
– Ты вечером тихо иди сюды, с задков, с поля подходи, дядю Мишу видал на раз два? Он тоже придет, вместе будем, дело такое.
Дядя Саша Старший не сказал, но Санька знал: тихое это дело, никак нельзя никому про это дело говорить. Дядя Саша за мокруху сидел, три срока у него, на воле был от силы лет пять, не больше. Мамка Старшего лежит за печкой парализованная, он ее тоже мог бы решить отсюда, как дядю Санькиного двоюродного в лесу решили, но не решил ведь: молока ей носит, кормит и даже священника звал один раз.
Луна запуталась в низких облаках, спит земля, редкие крики неведомых птиц выходят из леса: мы за тобой, мальчик. Бежит Санька полем, к задкам почернелых в ночи домов. Главное, не обознаться и к нужному дому в срок быть. Ага, вот цветок яркий – георгин – от самого себя согнулся: это дачникова работа, любит художник Родин цветы на задках сажать.
Верный признак, что в доме дачники живут – цветы на задках, у местных только спереди дома цветник устроен: шары желтые с лилиями растут в землистых шинах, а тут нате: картошкино место георгин занял. Ну, ну, хитрые, мы вас на землю хитрее. На две земли, что, забз...ли? Санька подгонял себя последними словами.
У крыльца, согнувшись, ждали Саньку дядя Саша и дядя Миша, худой от недавней отсидки.
Дядя Миша когда-то был поваром в университетской столовой: воровал брикетами мороженого хека, спутался с аптекаршей зачем-то, а потом бросил её. Аптекарша сначала отравилась, но не до смерти, а потом затеяла месть: написала на дядю Мишу последнее письмо. Куда следует написала. Дядя Миша потерял хлебное место, затужил с бутылкой: пил неделю, с духом собирался. А как собрался, пришел к аптекарше на третий этаж знакомого дома, позвонил в дверь. Дверь открыл папаша её, стукач сталинский, энкавэдэшник на покое (аптекарша только вчера в Москву проехала, за новой любовью).
– Поговорить я, – сказал дядя Миша и оказался в квартире, сорвал железную цепочку.
С того момента если продолжать, то наскребли органы порядка три тома уголовного дела. Нашли папашу аптекарши быстро, спустя сутки после дядь Мишиного визита: лежал старичок мертвый, удушили его руками. Отпечатков нет. Кто удушил, у кого мотив? У дяди Миши мотив, оправили его на зону грустную, он там в наколках погряз неуважительных. Выпустили в этом году: куда потечь? Да к бабке старой, в Кокрять двинулся. Бабка сначала обрадовалась, внук живой ходит. Подмога какая: заживем, Мишанька. Но дядя Миша быстро её удручил. Сначала пропало зеркало барское – «дед твой кровью в гражданскую его добыл», потом иконы бабкины вышли тихо, остался только Никола картонный, в обветшалых цветах. Потом и бабки самой не стало. Вместе с пенсией ее, натуральной.
– Подсади пацана, – сказал дядя Саша дяде Мише.
Тот подсадил.
– Я не лезу сюда, – прошептал Санька.
– А ты лезь давай, не смущайся, – шипит Старший.
На всю деревню скрежет разводить – кто же дурак? Протиснулся немыслимо Санька в узкую форточку, попал в сени: в сенях темно, но кто-то дышит – щенок на дерюге зеленой лежит и внимательно смотрит на Саньку. Рядом с дерюгой – две миски: одна с водой, другая с куриными желудками. Между мисками забился красный резиновый мячик.
– Открой ставню, давай, – торопит дядя Саша.
Санька открыл: ввалились тихо двое. Щенок заскулил, сначала едва, потом громче – запищал отчаянно.
– Ах ты, сука, – ожесточился Старший и кинул на щенка ватник.
Дядя Миша прыгнул за ватником, воткнул в ватник кустарный нож. Щенок взвизгнул обреченно и пропал: под ватником было пусто. «Утек жилец», – подумал Санька и хотел заскулить сам.
В кухне, там, где печка, они не задержались. Сразу налево – в комнату. В комнате диван простой, полки с книгами, иконы в красном углу, еще от прошлых хозяев остались.
– В диване ружье, точно там, – говорит Старший и поднимает сидячую половину дивана.
Санька видит, как блестят глаза чахоточного дяди Саши:
– Мое, сука, теперь.
Старший стоит с ружьем посреди комнаты, мерклый свет играет на металлических формах. Дядя Саша оглаживает ружье:
– Именное, смотри, пацан: на всю жись помни.
Санька вгляделся: уточки по рукояти, крючки. Дядя Миша, тихо резвясь, читает:
– Дорогому Константину на память о пятом бекасе. Граф Д. М. – Бедная Лиза.
Оба дяди глухо смеются:
– Бедная Лиза, ….
Санька смотрит: вот дядя Миша бьет по образам, рушатся квадраты Бога, летят с полок.
– Распишись, Миха, – говорит Старший.
Дядя Миша садится на корточки, спустив штаны.
– Ты тоже давай, пацан, не золотом, так поссы.
Утром Санька всё забыл: щенка, ружьё, дядю Мишу и его роспись. Припекало солнце, звало на холодную речку. На речке Санька увидел художника Родина. Тот, как ни в чем не бывало, рисовал красками течение реки и то, что за ней – холм, хвойный лес, небо и птичку в небе. Санька подошел и стал смотреть: кисточка тонкая шла по холсту, краски надрывались, борясь с живым солнцем.
– Приходи к нам сегодня ужинать, – вдруг сказал художник. – Как тебя зовут?
– Санька.
– А меня Владимир Константинович. Придешь?
– Приду.
– Приходи, я тебя с женой познакомлю, с дочкой: она вашу глину раскусила, учится на народных дел мастера.
Санька надолго остался стоять: смотрел, как художник краски подхватывает.
Ужин у дачников – веселье: были драники со сметаной и чай с вареньем. Санька сел за стол голодный, руки на стол положил. Ему казалось, так правильно, чинно. Жена художника сказала:
– Пойдем, Санька, руки помоем.
И Санька пошел, глядя на себя другими глазами.
За столом у дачников уютно сидеть: трещала печка, смеялись, звали Тарзанчика, щенка, бросали ему красный мячик: иди сюда, Тарзанчик, наш увалень деревенский, но Тарзанчик прятался и к ужину не выходил.
После чая не расходились. Родин читал, жена его колдовала над грибами, дочь Родиных Маша, примостившись у печки, рисовала с натуры кривой чайник.
– Я тоже так хочу, как у тебя, – сказал Санька.
– Садись, будем рисовать, – предложила Маша.
Санька вдруг понял свою руку и нарисовал дом дачников и себя у калитки. А потом нарисовал себя и реку: лицо Санькино на рисунке было счастливым, рисунок получился. Маша спросила:
– Как назовем?
– Назовем так: это я, Санька, реку ….
Родин ночью говорил жене:
– Они его использовали, Нина, понимаешь? Ну что он видел в этой жизни?
Саньку тянуло к печке. Шли недели: наступил конец сентября. Художник, дядя Вова Родин, купил Саньке карандаши и краски. Каждый вечер Санька, обходя прошлую жизнь, рвался к дачному теплу. Заходил не с задков, бежал прямо. Видел, как щурится в небо дядя Саша Старший, кашляя у своей калитки. Санька забыл свою прошлую жись: его заворожили теплые глаза Маши. Он пообещал ей:
– Вырасту, на те женюсь.
Маша смеялась:
– Я уже буду старушка.
– Так и ты подожди, – лукавил Санька.
Дачники купили Саньке теплые сапоги, куртку и шапку. Брали его с собой в хвойный лес. Художник Родин даже пытался выправить родителям Саньки паспорта. Октябрь шел к ноябрю. Город ждал своих заблудших горожан. Родины все не уезжали: Владимир Константинович ловил природу, жена его мочила крепкими руками капусту в кадках, дочь Маша копила деревенские композиции, готовилась к переезду в столицу. И Санька решил про себя: раз они не съехали подальше, будет нечаянное – они возьмут его, Саньку, с собой в город. Поэтому, наверное, тянут с отъездом: всё решают, как лучше ему сказать.
Первое ноября, зимнее утро. Санька бежит к дачникам, проверить их привычку. Ворота открыты, у ворот машина, в нее грузят последнее – книжки и холсты. Санька встал за баней кривоногой Натальи, слезы принимаются круто. Загрузилось в машину всё – двери хлоп, только дядя Володя Родин нелепо вокруг машины потоптался и тоже в нее сел.
Двинулась машина.
Мгновенные мысли – молнии пронеслись в Санькиной голове: наверное, они знали все, но хотели, чтобы я сознался, а я не сознался. Не смог. Слезы хлынули у Санки из глаз, он выскочил из-за бани:
– Дядя Володя, не уезжай!
Дядя Володя, Владимир Константинович Родин, видел бегущего сзади Саньку. Нина, жена Родина, смотрела туда же.
– Сейчас я еду направо? – спросил у Нины таксист.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Настольная лампа

    День — в сумраке. За окном идет дождь, синицы утром прилетали. Не выключаю настольную лампу. Кроме писем — чтение книги О. Лекманова, М. Свердлова и…

  • Метель

    В Москве то солнце, то метель... из окна библиотеки, оторвавшись от рукописи, хорошо смотреть на непогоду, как будто она что-то обещает, эта…

  • Чехов, любовь и ветер

    Мне не нравится помещение слова "придти" в тот резервуар, где плескаются неправильные слова. Все же два слова, "прийти" и "придти", существуют и не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments