m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Мой друг Василий Розанов


                                                                                                                                          Илье Вайсу

В больничном парке цвели желтые розы. Передвигаясь по коридорам больницы и дальше – в больничный парк, с родственниками и сами по себе, пациенты всех отделений слушали краски природы. Шелестели вечные деревья. Вечер, опередив самого себя, размывал дневные миражи.

В отделении терапии, в корпусе номер три, появился новый больной. Его лицо залегло в морщины, хотя лет ему – по паспорту – всего за шестьдесят. Больной принес с собой синюю сумку и мечту о возможной поправке здоровья. Тихая медсестра проводила его в палату.

– Вот ваше место, пожалуйста, располагайтесь, – сказала она и исчезла.

«Площадь – восемнадцать квадратных метров, не более, – подумал про себя Евгений Осипович Барковский. – А я – новый больной. Смешно».

Больничные кровати жались одна к другой. Как-то поместившись в малом пространстве, они не расталкивали друг друга, а продолжали. Четыре кровати были заняты, а пятая, у двери, досталась Барковскому.

– Здравствуйте, – сказал новый больной и начал располагаться.

– Здыырс… – прозвучала в ответ безутешная палата.

Новый больной медленно доставал из сумки салфетки, тапочки, белую футболку, полотенце, пакет томатного сока. Еще бананы, тарелку с чашкой, две мельхиоровые вилки, две столовые ложки и дешевый маленький нож – товарная серия «все по десять». Все это нужно аккуратно поместить в тумбочку – личное пространство, освещаемое бледно настенным светильником.

«Других кладут утром, а меня кладут вечером», – сказал сам себе Барковский.

***

Вечер, темня солнечный свет, шел к ночи. Новый больной огляделся. Если идти справа налево, то на первой кровати, у стены, раскинув колени, лежал бледный старик и не двигался.

– Старик-нежилец, – именно так, почти слитно, решил судьбу старика Евгений Осипович.

На второй кровати сидел человек с некрасивым – лошадиным лицом, он ел бледную колбасу и, не стесняясь, пукал. Владелец лошадиного лица правдив в атаке на невидимого врага: пр-р-рык тебе, новый больной.

«Герой коммунистических мифов, воспитанный партийным распределителем, старый хрен», – мысленно определил старика Барковский.

На третьей кровати лежал, глядя в потолок единственным живым глазом, человек тихий и скрытный – свою старость он принял как должное: он с ней не боролся. Четвертую кровать занимал любопытный худой бородач в пиджаке не по росту. Спустив с кровати тонкие ноги (скорее, ножки) в белых носках, он что-то писал на клетчатых листах. Прерывая писание яростным почесыванием, он мычал загадки на чужом языке. И одновременно – приглядывался к новоприбывшему. Дождавшись, когда новый больной освоит личное пространство, худой бородач зашептал громко:

– Друг мой, приветствую вас в нашей камере, мечтаю смиренно, что вы со мной согласитесь: речевые стили как объекты изображения, об этом, как вы помните, говорил Бахтин, это не стенограмма речевой жизни общества, это типический художественный образ этой жизни. Вы придерживаетесь?

– Я согласен, – сказал Барковский и вышел в коридор, услышав за своей спиной: «Фонетическая идиосинкразия, в конце концов…»

В коридоре царил театральный полумрак: больничные ширмы играли в китайский театр. Новый больной подошел к окну, окно было открыто. Холодный воздух шумел геометрией ночных дорог. Он замер, слушая этот воздух, глядя на мелкий дождь. На посту тревожилась дежурная медсестра.

– Понимаешь, – говорила она невидимому собеседнику, – Люба полгода за квартиру не платит, а живет при буженине, как будто она в Европе. Что? У меня тоже нет денег, но я как-то выкручиваюсь, плачу. Все платят, а она буженину ест. Да она бы гречки лучше купила, про запас.

Новый больной стоял у ночного окна. Широкий проспект мигал ему всеми своими невеселыми огнями. Равнодушие дороги успокаивало человека и напоминало: жизнь продолжается, старик.

***

Утром он проснулся в ожидании завтрака. Прежде завтрака пришел дежурный врач. У кровати пациента, замершего с раскинутыми коленями, врач полминуты грустно думал о чужом исходе. Эта дума лишила его интереса к профессии. С озабоченным лицом дежурный врач покинул палату.

– Вот так у нас лечат, – сказал лошадиный старик-коммунист.

Завтраком Евгения Осиповича Барковского обошли. Оказалось – такое правило: пациенты, только что внесенные в столовые списки, живут без больничной еды ровно сутки. Больничная кухня на ремонте, еду готовят далеко, на Курском вокзале. Заранее рассчитывая порции, везут ее в поддонах и бидонах. Вокзальная столовая ООО «Айра–М» умело справлялась со всяким потоком.

Соседи по палате, получив порцию омлета с кефиром, ели с удовольствием.

Коммунист с лошадиным лицом, Кунцев Геннадий Алексеевич, ел и бранился:

– Кефира у них нет на полный стакан, воруют, все воруют, на коленях стоим, говнюкам кланяемся.

Одноглазый тихо жевал хлеб, запивая его кефиром. Старик на кровати у стены ничего не ел: он замер, но не спал. Худой бородач, изящно управившись с омлетом, тут же снова оголодал.

– Друг мой, – обратился он к Кунцеву, – вы, конечно, помните, как Джон Уэбстер заканчивает обращение к искушенному читателю? То самое, открывающее трагикомедию «Всем тяжбам тяжба»? Социальная проблематика «Тяжбы» сближает эту пьесу с так называемыми темными комедиями Шекспира, в особенности с «Мерой за меру».

Кунцев кряхтел, ковыряя пальцем в ухе.

– Заложило, – сказал он громко, подмигнув одноглазому. Тот в ответ изобразил на лице слабое подобие улыбки.

– Так вот, Уэбстер заканчивает обращение к искушенному читателю так: Non ego ventosae plebis suffragia venor, – продолжил бородач. Теперь он внимательно смотрел на Барковского.

Новый больной достал из тумбочки банан. Приготовился надорвать его несъедобную часть. И тут он услышал вопрос:

– Как вы думаете, мой друг, я могу что-нибудь съесть?

Вопрос поставил Барковского в тупик, он чуть было не ответил: конечно, можете. Но не ответил. Евгений Осипович предложил худому бородачу банан и пирожок.

– Да не оскудеет рука дающего! – воскликнул бородач и тут же настроился на еду.

Кунцев засмеялся:

– Артисту всегда везет.

– Если перевести на русский эту цитату? – спросил бородача Барковский.

– Охотно, мой друг. Эти слова Уэбстер заимствовал из «Посланий» Горация. Перевод таков: я не ищу одобрения ветреной толпы.

– Вы знаете латинский?

– Было, учился. Кроме латинского, Господь сподобил, отчасти я усвоил греческий, немного французский и – лучше – английский. Однажды в Переделкине, я часто бывал там на одной известной даче, профессор Изумянов сказал мне: «Андрюша, истерзанная мифом душа Федры – это сам Еврипид, заключенный, как смуглая б…., между благом и злом».

Барковский почувствовал, что утомился. Ему захотелось, чтобы бородач Андрюша замолчал. И тот вдруг замолчал. Шевеля тонкой рукой седую бороду, Андрюша встал с кровати и, уже почти покинув палату, стоя в дверях, печально сообщил Барковскому: "Я большой шалун на свой организм".

– Пошел гулять наш циркач, – подытожил Кунцев.

***

До обеда в больнице – время процедур. Медсестры разносят по палатам лекарства. Новому больному медсестра принесла две таблетки. И поставила капельницу.

– Лежите, пожалуйста, я через час приду, – сказала она, улыбнулась и исчезла.

Прикованный капельницей к постели, Барковский задремал. Дремал он недолго, душная палата не давала заснуть. Открыв глаза, он увидел женщину в темной кофте. Она сидела у кровати старика-нежильца и глядела на пустую кровать. Старик-нежилец, покосившись на левое плечо, стоял у окна, разглядывая мокрые листья. Новый больной удивился: он успел привыкнуть к тому, что этот нежилец – лежачий пожизненно.

– Наверное, его жена, – подумал он, глядя на застывшее где-то в прошлом лицо женщины.

Прошел час. Медсестра отстегнула Евгения Осиповича от капельницы. Он выпил томатного соку. Спросил у одноглазого: что тот знает о здешнем отделении неврологии? Одноглазый сказал: «Э, не пробиться…»

Пришел, наскитавшись по больничным коридорам, бородатый Андрюша. Евгений Осипович слушал, как Кунцев ругался с медсестрой, обещая ей неласково: «Скажу главврачу, поняла?» и думал про него: какая сволочь.

***

Жена нежильца все сидела у кровати. Ее совсем плохой старик, глядя сквозь больничную стену, продолжал держать кривую вертикаль. Подошло время обеда: гороховый суп, тушеная капуста с сосисками. На десерт – неуместные апельсины.

Кунцев обрадовался супу:

– Музыкальный…

Он ел шумно, быстрее всех. Андрюша вскочил:

– Позвольте, мой друг, вашу тарелку, я сегодня дежурный по палате.

– Не надо, – обиделся коммунист. – Я сам себя обслужу.

– Не лишайте меня удовольствия быть дежурным, – пропел Андрюша, грациозно сложив впереди себя свои тонкие руки. – Я вечный дежурный: текут мои антиномии из христианского моря.

– Тебе говорят, не трогай мою посуду. Осип, – обратился к Барковскому Кунцев, – какая погода на Тель-Авив?

– Тель-Авив коммунистов не принимает. Хотите лететь? – съязвил Барковский, добавив: – Не надо звать меня Осипом, это, во-первых. Во-вторых, вам мама в детстве не говорила, что пускать газы публично - скотство?

– Рот на меня не разевай. Я с детства работал, а ты здесь кто? - завелся Кунцев.

– Конь я, в пальто, - ответил Барковский.

– Господа, господа, друзья мои, не надо, – вмешался в неприятный разговор Андрюша: – Давайте не будем губить наш чудный консенсус. Сегодня великий и скорбный день, в этот день моего друга, своевременно весьма, забрал Господь. Великий был артист.

– Кто? – спросил Кунцев.

– Мой друг – Н. Н. (Андрюша произнес имя и фамилию популярного в семидесятые актера театра и кино).

– Вы его знали? – заинтересовался Барковский. – Разве он умер?

– Особенно хорошо я знал его в последние годы его земной жизни. Ведь я лирический ироник: ирония - вот мой канон, - пропел торжественно Андрюша.

– Северянин, – обрадовался Барковский. Продолжил уважительно:

– Вы знаете, я согласен с Георгием Шенгели, кажется, это он сказал о стихах Северянина, что они – сплошное издевательство над всеми, и всем, и над собой...

Говоря о Северянине, Барковский заметил, что Андрюша не слушал его – он выключился, ушел из реальности. Откровенно пережидая реплику Евгения Осиповича, Андрюша рассматривал что-то в своих клетчатых листах. "О, так для него на этом свете есть только он сам", – понял Барковский.

Едва он кончил говорить, Андрюша снова вернулся в живую речь:

– Так вот, мой друг Н. Н. умер в притче, ему повезло. Он был не богат и очень нуждался, семья его тоже – очень нуждалась, жена, дети, две дочки, кажется. В последний год жизни Н. Н. избыточно вышел из берегов: пил слишком. Русский был человек: губил себя по мере своего таланта. Тем временем дети и жена его хотели ежедневно принимать съедобную пищу. Н. Н. решил помочь семье в дни новогодних торжеств. Рядом с его домом был детский сад. Мой друг получил разрешение выступить у детской елки в роли Деда Мороза. Конечно, он выпил. Но, друзья мои, никаких запахов – он заел выпитое мятной конфеткой, bonbon. Дети плакали, когда он уходил. Они впервые услышали от Деда Мороза гениальные стихи:

...В глазах моих лучится влага –
Капель зимы души моей.
Ах, в ней отчаянья отвага:
Познать восторг последних дней.
Торопит смерть при спуске флага,
И я… я помогаю ей!*

– Я бы тоже заплакал, – засмеялся Барковский.

– Смешно, мой друг, но – с другой точки зрения, – сказал Анрюша и продолжил свой рассказ:

– Выйдя из детского сада с плохим напутствием и без денег, Н. Н. направился в сквер. Там он сел на лавочку, снежок падал с неба – тихо-тихо, лириза природы. Сидя на этой лавочке, он и умер, отдав последнее желанье не своим – чужим детям.

– Пойду погуляю, – сказал одноглазый старик. – Вы не хотите? – обратился он к Евгению Осиповичу.

– Пожалуй, – сказал Барковский, а про себя подумал: как уживаются в этом Андрюше такие разные характеристики? Начитан, очень неглуп, но зачем он так унижается перед сукой Кунцевым? В этом есть что-то недостойное. Кто он вообще такой, этот Андрюша?

***

Гуляя по больничному парку, Барковский подлаживался под тихий шаг одноглазого. Он узнал, что одноглазого зовут Василий Петрович, что когда-то он заведовал в этой больнице отделением стоматологии («только никому не говорите, прошу вас»), что зять его пьет, а у самого Василия Петровича недавно случился инсульт. Он узнал, что коммунист Кунцев всю жизнь работал в горкоме партии, что у Кунцева есть «модный внук» – член высшего совета «Молодой гвардии», внук и устроил сюда своего лошадиного деда. Что у старика-нежильца – дела плохи. Завтра его увезут в кардиологию, будут делать операцию на открытом сердце, но вряд ли это его спасет. Жену уже предупредили о возможном летальном исходе. Потом поговорили про зубы. Василий Петрович посоветовал Барковскому срочно делать вставную челюсть.

Гуляя, перешли на ты. Василий Петрович спросил:

– Ты женат?

– Три раза был женат. И сейчас – тоже, моложе меня на десять лет.

– Живете хорошо?

– Да всякое бывает.

– Значит, нормально живете, – улыбнулся Василий Петрович и снова вспомнил о своей дочке:

– Безнадежная у нее ситуация.

– Так пусть разведется, – посоветовал Барковский.

– Теперь жалко его. Не бросишь, двадцать лет они с зятем вместе. Детей вот нет.

Барковский спросил про Андрюшу. Василий Петрович неохотно сошел с семейной темы:

– А, этот, чудак на одну букву. Такой беспокойный. Все время чешется и спит в одежде, пиджак только снимает. Практиканты из первого мединститута любят его: несут еду, туфли недавно принесли, фонарик. Он ночью спит мало: два часа поспит, потом пишет, пишет. Раньше ночами по больнице бегал, искал освещение: на лестнице его ловили, он под лестницу прятался. Пока завотделением ему не пригрозил, что выпишет его к чертовой матери, если он бегать не прекратит.

– Давно он здесь? – поинтересовался Евгений Осипович.

– Недели две. Ему в церкви плохо стало, он верующий. Привезли сюда, никто к нему не ходит. Говорит, что он отшельник. Жена якобы в сумасшедшем доме, дочка в квартире на Старом Арбате. Она вроде с ним не общается.

– А кто он вообще? – любопытствовал дальше Барковский.

– Да не разберешь: Кунцеву говорил, что математик, мне сказал, что всегда служил по духовной части. Врет он все: в вине, это точно, хорошо разбирается.

– Ты фамилию его знаешь?

– Да Иванов.

Василий Петрович замерз – предложил Барковскому вернуться в палату: через час ужин принесут. «Ты иди, я еще погуляю немного», – сказал Евгений Осипович. И остался один на один с мыслями о загадочном Андрюше Иванове.

***

«Андрей Иванов – математик, философ и по духовной части. Хорош набор», – думал Барковский. Он был так увлечен загадкой Андрюши, что забыл про свои болезни: давление, головокружение, отеки, почки. (Последнее время этот набор занимал почти все его мысли.)

Пошел мелкий дождь. Барковский обрадовался дождю и посмотрел на небо. В смутном небе, точно над корпусом номер три, висел и светился какой-то объект цилиндрической формы. «Ух ты, что я вижу», – по-детски удивился новый больной: «Наверное, я сдурел совсем». Он чихнул и снова посмотрел на цилиндр в небе. Теперь, при повторном рассмотрении объекта, Евгений Осипович заметил, что это не один цилиндр, а три – первый во втором, а второй в третьем. Контуры четкие: видимое – распишитесь за правду, товарищ – не мираж.

Барковский огляделся вокруг, он был один в парке. «Надо позвонить Машке», – решил он. Достал было мобильный телефон, но тут же спрятал. Ну что он ей скажет? – «Жена, я видел НЛО». Так она ему ответит: «А Ленина ты случайно не видел?»

***

Следующий день в палате начался с неприятностей. Сначала увезли в кардиологию старика-нежильца. Через час его кровать, застеленную свежим бельем, занял сутулый дед. Его привез сын из какой-то подмосковной деревни. Дед был глухой на оба уха и ничего не говорил, только повторял, всегда вопросительно, скупое «чё». Андрюша первым подлетел к новому деду:

– Любезный, какой у вас цвет лица.
Никогда, глядя на вас, не придет на ум известное «что-то прогнило в королевстве датском», никакого штурма – тихая тютчевская замета:

Эти бедные селенья,
Эта скудная природа –
Край родной долготерпенья.
Край ты русского народа!

– Чё? – сказал Андрюше сутулый дед, вытаращив на него свои слезливые глаза.

– Получил, артист, … через плечо? – не удержался Кунцев. Он проснулся явно в плохом настроении, так как всю ночь спал сидя, его мучили какие-то боли в спине. Вчера водили на рентген. Сегодня скажут, что будет дальше.

Туалетная комната – одна на две палаты. В соседней палате (через стенку), перенаселенной – восемь кроватей, – появился вчера некий строитель. Ходит в голубых спортивных штанах. Кунцев на него уже вчера грешил:

– Придурок за собой не спускает.

Утром строитель просочился в туалетную комнату первым и засел там надолго. Кунцев терпел пять минут (глядя на часы). Когда минуты кончились, терпение его иссякло.

– Щас я ему покажу, говнюку, – сказал коммунист и двинулся к туалету.

– Мой друг… – начал было Андрюша.

– Сиди, артист, на привале, пока по жопе не надавали, – предупредил его Кунцев и подошел к туалетной двери: хлопнул рукой по выключателю. Из туалета послышался голос строителя:

– Зачем? Включи.

– Ах, извините, что я вынужден с вами так поступать, – явно копируя Андрюшу, кривлялся Кунцев. – Вам неудобно там, да? Простите. Извиняюсь за все: из вчерашнее тоже – извиняюсь. За то, что я вчера после тебя, засранца, туалет чистил. Благодарю за все, мой друг.

Кунцеву надоело кривляться, он закричал:

– Выходи из сортира, е… придурок, а то я сейчас начальство позову, полетишь отсюда в свой Крыжополь.

Барковскому давно хотелось по малой нужде. Он тоже проклинал (про себя) засранца-строителя, так полюбившего туалетное одиночество. Однако, сосчитав про себя до трех, Евгений Осипович сказал Кунцеву:

– Замолчи немедленно, Гитлер.

– Покамандуй еще. В Тель-Авив свой езжай, там и командуй, – понес свое лошадиный старик. Потом вдруг затих и сказал тихо, по-детски:

– Оська без почки, агент семи разведок.

Евгений Осипович в долгу не остался. Терпение кончилось. Он рассказал Кунцеву про всю его никчемную коммунистическую жизнь, приговоренную к партийному распределителю. Удивительно, но Кунцев, пока Барковский кричал: «Не мы, а вы, коммунисты ...чие, угробили эту страну!», сидел к нему спиной и молчал.

Когда наступила всеобщая тишина, одноглазый Василий Петрович сказал:

– Да, некрасивая получилась сцена.

Скрипнула дверь туалетной комнаты, все посмотрели туда – на скрип. И увидели строителя с полотенцем в руке. «Господа, свободно!» – воскликнул Андрюша.

***

Евгений Осипович гулял в парке один. Ногам было зябко, они были в ботинках сами по себе, так как он с утра не
смог надеть носки. Ноги отекли – раздулись, и руки не слушались, и спина не слушалась его тоже. «Организм не может так жить, он вынужден умереть», – думал Барковский. Он тяжело опустился на лавочку, посмотрел на двух медсестер: они быстро куда-то шли. Они тоже на него посмотрели. Привет из прошлого, Евгений Осипович: так тебе, так и еще раз так. Барковский засмеялся, глядя на нынешнего себя. И тут он увидел листок, знакомый клетчатый листок, вставший боком между отлетевших с дерева листьев. «Это же Иванова листок», – понял Барковский и протянул руку.

«Вас. Вас. Розанову», – таково было начало письма, найденного в парке. Барковский стал читать дальше:

«Дорогой друг!
Продолжим наш давний спор. Вчера я снова думал о том, как Вы прочли Евангелие, до самой сердцевины его слов. Сомнений нет, Вы – знаете точно: в музыке этих слов соединено все, ниточкой соединено так, как здесь, в этом мире, все соединимо. Вчера я много писал: стихи шли потоком – «и разлетаются грачи в горячке». Вы уже не застали этого поэта, но так говорил Мандельштам. Жаль, что вы не сошлись при жизни (да и сошлись ли бы, не уверен). Простите, Бога ради, отвлекся. Наш спор, позвольте Вам напомнить, вышел из-за «высшего милосердия» Господа нашего.
Вы утверждаете (см. «Темный лик. Христос – судия мира». С. 551), что Господь этим милосердием отодвинул прочь иудейское «старое размножение». Как же быть с этим утверждением ныне? Мне
кажетсяздесь иное, une pensee m`a traverse l`esprit. Возможно, я ошибаюсь, но Вы, увлекшись красотою отделения, зря сделали из этого отделения противоречие: старое размножение не может, будучи противоречием, подняться к милосердию. Милосердие не может, отторгая старое размножение, принять его с любовью. Это к Вам уже упрек, лично. Кроме того, Вы утверждаете, что Господь, принимая старое размножение в божественную любовь, тем сам уничтожает смысл его. А есть ли в нем смысл? Как оно само себя помятует? А?
Обнимаю Вас крепко,
с любовью братской
Андрей Иванов.
22.10.12».

Барковский едва успел дочитать до вопросительного «А?»

– Друг мой, вы его нашли! – услышал он совсем рядом. Бородач Андрюша Иванов, стоя прямо перед скамейкой, улыбался Евгению Осиповичу.

– Я прочел Ваше письмо, простите, – смутился Барковский.

– Ничего, главное вы нашли его. Какая удача! Благодарен вам pour deux: от себя и Василия Васильевича, он не терпит больших перерывов в переписке.

– Можно задать вам вопрос? – спросил Барковский.

– Попробуйте любой. Ответ найдется немедленно. Как говорил Мандельштам, помните? – «И вот разорваны трех измерений узы. И открываются всемирные моря!»

– Ваше письмо к Розанову заканчивается вопросом. Вы ждете ответа?

– Конечно, – ответил загадочный Андрей Иванов. – Он всегда мне отвечает. Иначе разве стал бы я ему писать? Навязчивость – неприлична.

– А откуда вы знаете французский? – нелепо продолжил разговор Барковский.

– Моя тетка, графиня К., по праву родства позвала меня из советской России
в Париж, я учился в этом городе на теологическом факультете. Не волнуйтесь, мой друг: все, что я вынес из Франции, – это язык и любовь к Богу.

***

Ночью Андрюша отсутствовал. Пустовали две кровати: его и Кунцева. Лошадиного старика увезли на операцию. В легких обнаружили жидкость. Евгений Осипович слушал радио через наушники, ел хлеб в ночи, запивая томатным соком. Он снова думал про Иванова. Вчера он спросил его:

–     Иванов – ваша настоящая фамилия?

Андрюша ответил:

– Не знаю. Еще в утробе матери я решил, что если выйду на свет Божий, буду исключительно Иванов.

Под утро Андрюша пришел. Он был сильно нетрезв – сел на кровать: громко шуршал бумагами, ел печенье и ругался матом.

– Б…, – говорил Андрюша, – демонический – слишком субъективно. «Даймоний» у Платона – сверхличное, чисто человеческий императив. Можно опровергнуть? – Легко.

– Так дайте же поспать, – сказал Барковский.

– Друг мой, сегодня я исчезаю. Надеюсь, что вы не сердитесь на меня?

Барковский молчал.

– Лехаим! – прокричал Иванов, склонившись над кроватью Евгения Осиповича.

«Пошел ты в жопу», – подумал раздраженный Барковский. И вдруг заснул.

Проснувшись, он увидел, как дежурный врач руководил в палате. Санитарка, стоя на коленях и неприятно морщась, доставала из-под кровати Иванова бесконечные носки: все как один бывшие в употреблении. Кроме того, под кроватью нашлись сухая ветка рябины и две пустые коробки из-под зефира. Самого Иванова больше не было здесь. Одноглазый Василий Петрович сказал:

– Теперь потише будет.

– Куда же его? – зачем-то спросил Барковский дежурного врача.

– В санаторий определили, который в Луневе, – гордо ответил врач.

После капельницы Евгений Осипович пошел гулять в парк. Медленно обошел все больничные владенья. Вдруг заметил, как работящие узбеки, суетясь туда-сюда, выкладывают крыльцо морга серой матовой плиткой.

Заморосил дождь. Барковский зачем-то посмотрел в небо: теперь – никаких цилиндров. Он достал мобильный телефон, позвонил жене:

– Привет. Как лечат? Да никак. Капельницы ставят. По-моему, это не лечение, это просто панама. Томатного соку привези. Больше ничего. В неврологию? Пока не прорвался. Ты когда приедешь, завтра? Завтра и расскажу.



*Фрагмент стихотворения И. Северянина «Капель» (1935 г.)
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Зыбун

    Зыбун Адамыч, Зиновий Адамович Мельников, купив в аптеке лекарство для Эсфири Наумовны, для липкой тещи, распутался в солнечных интригах,…

  • Адамыч потерялся

    Адамыч потерялся В доме у Беснушкиных — тихий час. Спят близнецы-младенцы, Коля и Женюша, жена тоже спит, она устала. С маленькими детьми хлопот…

  • Тыквус

    Тыквус Шум поезда затих. Пришептывая, затянула железная дорога свою одинокую песню, и вот уже новый поезд стремится к вокзалу… У Беснушкина вчера…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments