?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Дырявый сапог моряка
m_v_dmitrieva
Взялась перечитывать «Жизнь Ивана Крылова»  в изящном исполнении Михаила Аркадьевича Гордина. До чего же хороша книжка: в ней уловлено главное – «как один не вовсе обычный человек преодолевает свое не вовсе обычное время», в ней так точно выписано «чужое, но истинное бытие», что хочется уйти жить к книгам насовсем (слова в кавычках – из предисловия Андрея Арьева). С этой книжкой связано одно воспоминание – смешное, из детства моего сына и из моей, временно беззаботной, замужней молодости.
Однажды летом мы поехали к моим родителям. Отец уже был настоятелем в Прислонихе и все ее поля волшебные – травинка к травинке – пели нам: ждем, не дождемся. Мы: я, Вовка, мамина московская подруга С. П. и тогдашний мой муж, сели в машину «Фиат» и поехали из Быкова в Ульяновскую область. Взяли с собой: книжки – мои и Вовкины, надувной оранжевый бассейн, ящик хорошей «огненной воды», стиральную машину «Фея» – родителям в подарок, кожаные куртки-косухи на холод. (Моя была мягкая – итальянская, она и сейчас есть, в кладовке висит, мужнина – жесткая, самопальной выкройки, ее скоро выкинули). 
 Ехали весело, но с приключениями. Вовке было пять лет, он любил карамельки. Одной карамелькой он сильно подавился, стал губами синеть. Остановили машину. Я сразу вспомнила рисунок из книги «Я и мой ребенок»: грудной клеткой на приподнятое колено, и удар, с прицельным нажимом, по спине – конфетка выскочила из трахеи, сын захлебнулся воздухом и заплакал, сначала беззвучно. Было еще неприятное: сбили «Фиатом» зазевавшегося низко воробья. Потом у «Фиата» оторвался глушитель – наехали на дорожную шишку. Без глушителя машина ревела по-спортивному, пугая гаишников. Они прятались в кустах, ловя нарушение скорости, но нас предпочли не ловить.  Дальше неприятности кончились: вдоль мордовской дороги, ожидая проезжающих, выстроились деревянные сараи, названные как угодно: «У Галины», «Сказка», «Бай-бай» (в смысле, до свидания). Вокруг сараев – столы, мангал, девушки мордовские в ярких майках. Мы вышли из машины и стали ждать шашлык, погрузившись в сытные запахи: «какой дымок!».  После привала снова шла разная дорога, Вовка заснул, к вечеру доехали до Прислонихи.
Родители мои тогда первое лето обживали маленький дом, купленный за бесценок, так как дачники еще не раскусили красивого места, спроса на деревенское недвижимое совсем не было. В доме этом раньше жили две старушки-девушки. Жили без помощи, в крайней нужде. Поэтому запахи внутри дома были нестерпимые, а мухи роились крепкие – лошадиной стати. Мифические были мухи, прыткие, как черти, и кусались нервно. Изнутри дом старушек был инкрустирован коробками из-под конфет и другими случайными картонками – для тепла. Мама картонки от стен отодрала и сожгла в печке. Но запах остался. 
Печка, здоровая и белая, занимала почти всю кухню. Кроме печки на кухне помещался самодельный узкий лежак (он же скамейка), газовая плита и стол. Направо – комната: по стенам – две кровати, одна железная, на ней можно было спать, вторая – старый диван, провалившийся серединой к полу. Еще был отдельный матрас, тяжелый, самого простого замеса.  Лучшим местом, все это поняли сразу, была новая банька. Пахла она сосной и паклей. В широком предбаннике стоял стол и стулья венской выправки – такие куда хочешь ставь, не подведут. Тут тебе и Петров-Водкин, и Любаров, и классика отечественной драматургии.

За баньку шла тихая битва. Особенно в жаркие дни, когда хотелось с книжкой в прохладе укрыться. Бассейн надули и наполнили водой, но радости в нем не было. Только муж иногда там сидел в темных очках, удивляя тещу. Родители мои трудились до пота: отец  церковь поднимал из разрухи. Мама, недавно покинувшая сцену, пошла на землю захватом:  картошка (соток пять) цвела своими нежными цветами, зазывая американского завоевателя. И он пришел – голодный и блестящий – колорадский жук. Его, ради спасения первого урожая,  надо было собирать в банку. После картошки грядки с чахлой морковкой, удушаемой толстоногим бурьяном,  казались пустяком, ей Богу.

От помощи маме в истреблении колорадского жука я довольно быстро ушла на другой фронт – поварской: резала овощи для большого салата, мариновала мясо, рассеянно приглядывала за сыном, выдумывая для него лесные прогулки – за мятой, за земляникой, просто так. Вот он лес, совсем близко.
После вечернего стола (под свисающей с потолка слабой лампой), после разговора о грядущей поездке на озера – «там рыбу ведрами ловят» –  все грустнели, но бодрились. Надо спать. С. П., мамина московская подруга,  сначала выбрала спать на печке, но если забраться на нее она могла, то покинуть печку по всякой нужде С. П. было уже не под силу. Женщина в летах, ослабевшая в борьбе с прыткими мухами, – «ну, …, это же экстремисты» – самостоятельно спуститься с печки сил не имела. Она тихо звала мою маму. Мама, спавшая на суровом матрасе, не откликалась: свойство у мамы такое, если сон пришел, то ничем его не прервешь. Просыпалась обычно я, спавшая на лежаке у газовой плиты (мухи меня обожали). Мамину подругу надо было с печки спускать. С. П. кашляла и тянулась за сигаретами «Ява», мы шли с ней на крыльцо – курили, думали о Велемире Хлебникове. Вернее, думала С. П. – вслух:
Морской берег.
Небо. Звезды. Я спокоен. Я лежу.
А подушка – не камень, не перья:
Дырявый сапог моряка.
Тогда я еще не знала, что: «Это было! Это верно до точки!». Какое там, хотелось спать без мух. И без Велемира Хлебникова. 

На самой лучшей – железной кровати спал Вовка, разметавшись во сне, как и положено в детстве.  На старом диване, который – серединой к полу, не спал никто. Папа и тогдашний мой муж  уходили спать в недостроенный сарай, держа территорию под охраной.  Прошли три хлебниковские ночи, и С.П. запросилась с печки на диван. «Да как же ты будешь?» – спросила  мама, одновременно соображая, где взять наволочки, чтобы набить их сеном и выровнять этими набитыми наволочками яму в диване. Нашлись наволочки, дала соседка. Набили их сеном.  С. П. легла на диван и заснула. Ночь получилась неровной. Вовка встал столбиком в кровати от чужого голоса: «Хорошо же, я провалилась». Это звучала С. П., она действительно ушла серединой к полу, и выбраться из воронки уже никак не могла, а было надо. Вовка сонно запел: «Ты никогда не спишь, иди на печку». 
Жаркое было то лето в Прислонихе. От жары все быстро утомлялись и хотели совпасть с детством. Только так, чтобы никто не мешал. Я дала С. П. книжку «Жизнь Ивана Крылова», она  уединилась с ней в баньке. Читала, курлыкала от удовольствия. Мамино лицо стало благодатным, она повела меня смотреть на виноградные саженцы. Только укорененные, они росли без авансов. «Тут у меня будет виноградная беседка», – мечтала мама. И мы обе подумали про Теннесси Уильямса, вечную нашу любовь.  Мимо нас с толстым прутиком в руке пробежал Вовка.  Я, чуя недоброе, тихо потрусила за ним.

Вовка скрылся в баньке. Тишина. Я приникла к туманному окошку предбанника: С. П. (на голове – голубой тюрбан) сидела за столом, перед ней лежала «Жизнь Ивана Крылова», в руке  – сигарета. Вовка сел напротив С. П., толстый прутик, послушный, стал двигать книжку. Дальнейшее сошлось в одном мгновении. Сначала С. П. удивилась, потом, придерживая книжку, попыталась сказать обидное взглядом, но Вовка был непроницаем: его прутик ловчее. Тогда мамина подруга достала клетчатый мужской платок. Высморкавшись в него, она (в ее жизни не искрили радости материнства) спросила удивленно: «Володя, ты что, о…л?» И тут появилась мама, которая вчера обещала показать Вовке осиное гнездо.