m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Шутка Жукова. Трагический рассказ

                                                                                                                                     Достичь можно лишь достижимого.
                                                                                                                                                                                  Б. Кроче

Вечерняя Москва гудела, двигаясь у земли.  Тревожный снежок летел с небес, мерцая нежно на фоне светящихся окон. Петя Красинский, начинающий литературовед, шел по Малой Бронной домой. Завтра – Старый Новый год, скрипучий праздник на христианской подложке. Петя Красинский только что закончил работу над докладом. Ура! – ликовала Петина молодость, обретя, наконец, свободу. Час назад он отправил текст доклада на рецензию профессору Тучкову, заведующему отделом НИИ общего литературоведения. (В этом НИИ начинающий литературовед с недавних пор числился младшим научным сотрудником.)

За тридцать дней, потраченных на поиск нового слова в науке, Красинский придумал шесть вариантов названия доклада, его первого филологического «гвоздя». И все, надо сказать, удачные. Иные – даже игривые, лексически намеренно разногласные.
Игривые названия начинающий литературовед сразу отверг. Ему хотелось войти в науку со всей возможной серьезной простотой. Немного подумав, он назвал доклад «Бенедетто Кроче. Оценка роли личности в эстетической и языковой деятельности». К чему серьезному исследованию мишурные рамки? Да не надо их вовсе. «Кроче – короче», – идя по Бронной, по-детски повторял Петя.
Начинающий литературовед Красинский был доволен результатом своих научных радений. Еще он был доволен тем, что теперь неделю (целую неделю!) он может читать, лежа на бабушкином диване, а может гулять в глупых переулках с Зиночкой Черняк – слегка косоглазой студенткой филфака: пить с ней наливку и слушать ужасную Зиночкину присказку «Кому погуще, друг, а мне пожиже. Давай, не бойся жизни, лей…».

Стоило только Зиночке выпить третью, ее немедленно уносил на крыльях пошлости ленивый Эрос. А дальше, Боже мой, что дальше… Мечты Пети взлетели, полетали над горизонтальной картиной минуту, могли бы и боле, но все испортил черный глаз. Проявившись неожиданно в небесной картинке, он смотрел на Красинского и ничего не стеснялся. Петя узнал этот глаз, принадлежавший Зиночкиной треклятой мамаше. Сладостные мечты рухнули в огустевший мрак. На душе посквернело. Петя сказал про себя: «Черте что, эта мамаша». Тут же – классики всех предупреждали – он был заключен театральным критиком Жуковым в крепкие объятия.


Объятия у Жукова – ни для кого не секрет – нестерпимо душистые. Им, как сказал бы профессор Тучков, присущ тяжелый аромат мифических дубовых бочек, в которых якобы десять лет и три дня выдерживали любимый Жуковым дешевый коньяк. «Мало того, что сволочь, еще и пьет всякую дрянь», – говорил про театрального критика главный редактор журнала «Театральное обозрение», куда Жуков строчил одну рецензию за другой. Писал он бойко, даже талантливо, ему многое за это прощалось.
Слава Жукова, а был он человеком довольно известным, имела сложный характер. Говорили о какой-то краже в каком-то архиве. Некоторые, например, профессор Тучков, демонстративно не подавали ему руки. Те, кто подавал, брали большинством. «Тот еще тип, конечно, но талантливый», – замечали многочисленные они. Кто не без греха, тот пусть первый и т. д. Кроче – короче, Петя Красинский не думал преследовать Жукова пресловутым «лучом любви и возрожденья». Некрасов, беседуя с таким вот лучом в стихах, заметил: «Той бездны сам я не хотел бы видеть, которую ты можешь осветить…».  Поэт, конечно, говорил с лучом о своей бездне. Петя брал пример с Некрасова. Что интеллигентному человеку какой-то Жуков? До чужих ли ему бездн? Красинскому, точно, было не до них. Руку театральному критику Жукову он подавал.
Жуков был необычайно говорлив (за что в редакции «Театрального обозрения»получил неблагозвучное прозвище – Коля Назойливая ж..па). Главным козырем театрального критика было слово – быстрое, как происки Моссада. Устная речь Жукова вдоль и поперек была пересыпана интимными нотами «до», «ля» (а также «вы», «му», «за» и проч.) – вместо целых слов. Тех самых, емких – нецензурного бытования.


– Петюша, ...ля! – радостно обратился Жуков к Красинскому. – Куда спешишь? Видел мою последнюю статью в «Театральном обозрении»? Говори правду: не интересуешься? Нет, ты не бойся, не думай, что Жуков, му… такой, просто так до тебя до…. Говори честно, я не обижусь. Я не девушка, люблю тебя так, ...ля, без мучений.
– Не кричи так, Жуков, ты не на митинге. Не видел я твоей статьи, Коля, занят был, – ответил Красинский.
Лицо Жукова, опечалясь фальшиво, смеялось:
– Понятно. Вам ли бездельничать, ...ля, молодой человек. У тебя, Петюша, вся жизнь впереди, не то, что у нас, му… старых.  Знаешь, ты ведь мой должник. О тебе Фонфарова спрашивала: кто, мол, такой? С чем, мол, его …едят? Я говорю – гений, образец научной привлекательности. Одним словом, расписал тебя перед ней, что ты у нас подаешь, так сказать, надежды.
«Хорошо, если он врет, – подумал Петя Красинский, – а если нет?» Затылок начинающего литературоведа увлажнился. Петя, плохо скрывая раздражение, потребовал – молодой еще – уточнений:
– Я тебя просил, Жуков, меня расписывать? Не просил. Тебя встретишь – в Бога поверишь. Между прочим, это ты мне должен. Кто пятый том Бахтина взял почитать два года назад и за… заиграл?
– Зря дразнишься, я хотел вернуть. Так тебя, ...ля, не найдешь же нигде. То ты в командировке тверских баб до…, то еще чего. Прости, не обижайся, ты потом меня вспомнишь: скажешь, вот, Жуков, ...ля, какой молодец….
– Прощай, Коля. Я спешу, у меня через полчаса телефонный разговор,  важный, – соврал Красинский
– С фифой американской? Да? – едко поинтересовался Жуков. Затем добавил:
– А коровка твоя с пятого курса, прекрасная Черняк, знает, что ты свою лыжню, ...ля, аж в Америку проторил?
– Какая фифа… тебе что, Коля, морду набить? – как бы весело сказал Петя и тут же испугался. Он представил, как они с Жуковым – начинающий литературовед с известным обозревателем театральной жизни (к слову – автором блестящей диссертации по истории театральной школы Михаила Чехова) – бьют друг друга на одной из самых интеллигентных улиц Москвы.
– О! Вот это да, – засмеялся Жуков. – Брось, Петюня, свои фиксации му… Послушай старика, брось. Не обижайся на меня, я же на тебя пока не обижаюсь.
Красинского покоробило от этого «пока не обижаюсь», но он промолчал, глядя на противоположную сторону улицы.
– Вот и молодец, – обрадовался примирению Жуков. – Не надо вы… на пустом месте. Я тебя приглашаю к Фонфаровой, ибо сам приглашен. Даже не думай отказываться: мы сейчас идем в магазин, покупаем водочки объемом ноль пять, мандаринов, конфет, ...ля, с фундуком и плывем во всеоружии к Фонфаровой. У нее сегодня праздник, день памяти ее мужа. Понимаешь?
Красинский решил, что взвешивать быстрое «за» Жукова и его, Пети Красинского, скучное «против», в данном случае – дело проигрышное. Кроме того, его разбирало любопытство: Пете давно хотелось посмотреть на знаменитую библиотеку покойного коллекционера Фонфарова. Ну и познакомиться с его вдовой, конечно, хотелось.

Некоторые из Петиных знакомых бывали у вдовы, но на все расспросы о том, что это за женщина, отвечали как-то вяло, если не уклончиво.
Лидия Анатольевна Фонфарова посвятила свою жизнь мужу. Когда мужа не стало, она посвятила себя его архиву и мужниной бесценной коллекции редких книг. Попасть в дом к Фонфаровым еще совсем недавно мечтали многие исследователи русской словесности (теперь не все в этом признаются, но, поверьте, это так). Покойный Фофаров не был ученым в строгом смысле этого слова, русская литература была его хобби (трудовая книжка коллекционера много лет покоилась в сейфе одного закрытого КБ). Коллекционер из КБ весьма скрупулезно собирал детали сложных писательских биографий. Получались, говорят, самые неожиданные композиции. В его рабочих картотеках, ходили устойчивые слухи, обнаруживались такие сюжеты – настоящие открытия. Прибавим к этому загадочные черновики гениев русской словесности. Об этой части собрания Фонфарова исследователи шили тонкие легенды – ее до сих пор никто не видел. Называли имена Бабеля, Мандельштама, Платонова. Вдова не допускала к священным папкам людей случайных, а таковыми в итоге оказывались все, кто пытался разным катаньем и мытьем прорваться к содержимому папок Фонфарова. Конкурс, похоже, был открыт навсегда. Лидия Анатольевна продолжала искать среди многочисленных кандидатов настоящего последователя, ученика. И каждый, пытая свое счастье, думал: чем черт не шутит? Может, им буду я? Увы, так думал и Петя Красинский.

Положив в корзину водку, мандарины и коробку конфет, Красинский и Жуков подошли к кассе.
– Тысяча пятьдесят, – сказала кассирша.
Жуков достал бумажник. Сосредоточенно глядя в его нутро, известный критик глубокомысленно изрек:
– ...ля, ...ля, ...ля, а деньги-то я, похоже, в редакции оставил. Сегодня гонорар получил в конверте, так заговорился, до… старый,  с этой, с Виолеттой Изотовой, ...ля.
Красинский молча смотрел на Жукова. Тот, спрятав пустой бумажник, развел руками. Засмеялся:
– Петюнь, как хочешь, но платить придется тебе.
Начинающий литератор достал из кармана деньги. «Сейчас надо развернуться и уйти», – пронеслось в голове Пети Красинского. Нет, Петя не ушел, он остался.
У подъезда дома покойного коллекционера Жуков, напевавший до этого изящные стихи из цикла «Памяти де Сада» – собственного сочинения,  преобразился. Он ничего не говорил, молчал, разглядывая что-то за дверью подъезда. Красинский видел: перед ним другой Жуков, робкий и смиренный. Даже немного грустный.
– Позвольте, друг мой, я возьму у вас пакет, – обратился театральный критик к Пете. – Вы приглашены не были, поэтому, как того требует учтивость, именно я, приглашенный лично Лидией Анатольевной, вручу ей это скромное подношение к вечернему столу.
– Конечно, – тихо сказал Петя, подчиняясь заданной Жуковым торжественной интонации.
Театральный критик нажал на две клавиши домофона. Домофон закурлыкал, потом треснул, потом спросил томным женским голосом:
– Кто же это?
– Лидия Анатольевна, это я, Жуков, уже здесь.
– Входите, – сказал домофон и снова закурлыкал.
В квартиру коллекционера их впустил тщедушный старичок, чьи длинные седые волосы, аккуратно расчесанные на прямой пробор, казалось, редели ежесекундно. Петя даже посмотрел на пол, надеясь найти там тонкие седые пряди. Но ничего на полу не обнаружил, кроме большой черной собаки, распластавшейся у платяного шкафа. Голова собаки лежала на холмике из старых домашних тапочек, а хвост подрагивал на высоких женских ботиках ярко-красного цвета. Лапы собаки тоже вздрагивали. Видимо, во сне она куда-то бежала.
Старичок вел их по длинному темному коридору – на свет. Из комнаты доносились голоса. Подойдя совсем близко к двери из мутного стекла, Красинский услышал, как кто-то басом произнес:
– Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, &hellip
Каково же было его удивление, когда он увидел, кому принадлежал этот бас – он принадлежал даме, восседавшей на сцене в глубоком васнецовском кресле. Высокая спинка кресла, украшенная грубоватой резьбой, делала это кресло похожим на сказочный трон. Заметив вошедших, Петю Красинского и критика Жукова, державшего впереди себя полиэтиленовый пакет с надписью «Перекресток. Время желаний!», дама сказала:
– Я только что пыталась прочесть собравшимся здесь творцам словесной державы великую главу. Господин Жуков, вы своим появлением в этих торжественных стенах остановили время. Нет, я не спрашиваю, зачем? Вы, может быть, знаете это лучше меня. Не надо, не отвечайте, я все допускаю. Время чудес наступает. Возможно, эта остановка, как число шесть пять два четыре, которое парит во Вселенной имени Хлебникова,  как те висячие мосты, по которым вас вел сюда преданный друг Михаила Степановича Фонфарова, месье Дмитрий Колдобкин.  Месье Колдобкин, – обратилась дама к седому старичку, – примите у пришельцев пакет. Достаньте выпивку и все, что к ней, надеюсь, принесено тоже. Расставьте на вечерних столах.
«Сумасшедшая баба, натурально дурная», – успел подумать начинающий литератор.
Жуков передал седому старичку пакет, затем легко подлетел к даме, глядя на нее немигающими глазами.
«Вот это превратился Жуков. Только слюни не пускает. Гений! Смотри, как играет пылкого идиота», – сказал сам себе Петя Красинский.
Жуков, держа в своих руках руку дамы, украшенную дебелыми кольцами, запел почти фальцетом:
– Позвольте, Лидия Анатольевна, выразить вам мое глубочайшее почтение. Читаете вы великолепно, я еще в коридоре услышал – заслушался. Вот почему меня так тянет сюда, в этот дом, где все дышит жизнью великого подвижника. Благодаря вам, Лидия Анатольевна, хранительнице наследия Михаила Степановича Фонфарова, исключительно благодаря вам.
Дама на троне благосклонно внимала словам театрального критика, слегка жмурясь от яркого света. Петю заворожил наряд вдовы Фонфарова: ее бархатный черный камзол, явно добытый из тех же источников, что и васнецовское кресло – из театральных запасников. На ногах Лидии Анатольевны, довольно плотных – крестьянской стати – блестели, напоминая о сложных гимнастических па, затверженных где-то там – под куполом цирка, серебряные колготы. Довершением образа служила бархатная шапка: высокая – слегка примятая сверху, как шляпа классического безумца, полюбившего нескончаемое чаепитие. Вокруг круглой сцены, устроенной посередине комнаты, стояли венские стулья. Вдоль стен теснились высокие стеллажи, закрытые плотной белой бумагой.  У окна Красинский заметил круглый стол, на котором среди бутылок с водкой, окруженных дробными рюмками, высилась изящная ваза голубого фарфора. На вазе Петя разглядел нимфу, она бежала, нагая и испуганная, по голубому молоку фарфора.  

У стола сидела голубоглазая старушка в строгом костюме, на ее коленях лежала флейта. На груди старушки алел широкий значок «Отличник аэрофлота».  Венские стулья были пусты, седой старичок – месье Колдобкин – стоял у стены, разглядывая пустоту еврейского местечка.
Выслушав приветственную речь Жукова, Лидия Анатольевна  снисходительно заметила:
– Как длинно вы говорите, Николай Амосович. Попросите вашего спутника выполнить роль поджигателя. Сейчас Ирина Власьевна исполнит нам сочинение Мрокаццио, для флейты. Под эту музыку сфер мы откроем ворота чудес. Месье Колдобкин, тушите свет.
– Поджигай, – шепнул Жуков Красинскому.
Петя опешил, глядя с мольбой на Жукова.
Театральный критик нежно приник к уху Красинского:
– Зажигалка, ..ля, есть?
– Да, – обрадовался Петя.
– Так поджигай свечи, му….
И Петя поджег. Ирина Власьевна, старушка в строгом костюме, в ожидании чуда вытягивала из флейты волшебные звуки. Из Лидии Анатольевны опять раздался грубый бас:
– Замолкни, Муза мести и печали!
Я сон чужой тревожить не хочу.
Довольно мы с тобою проклинали,
Один я умираю – и молчу.
Красинский почувствовал, что его тошнит от голода.  В живом пламени свечей, овеваемый странным басом, он плыл туда, где нет печали. Туда,  куда бежала, спасаясь от лесного врага, испуганная нимфа. Призраками средней школы номер пятнадцать обступили начинающего литературоведа пустые венские стулья. Месье Колдобкин, задумчиво теребя ноздрю, похоже, плакал. Жуков, склонив голову на бок, не отрываясь, смотрел на серебряные колготы вдовы.
Красинскому казалось, что время остановилось… Наконец, флейта умолкла. Повинуясь музыке сфер, тут же умолк нелепый бас.
– Свет! – крикнула Лидия Анатольевна и встала. Жуков нажал выключатель.
– Хотите выпить? – спросила Петю Красинского вдова Фонфарова. – Прошу к столу!
– Мне бы пирожок, хорошо бы, – жалобно сказал Красинский.
Но вдова Фонфарова не слышала просьбу о пирожке, она уже была у стола. Рядом суетился Жуков, повторяя «я рад, я рад».

Ирина Власьевна, положив флейту в аккуратный черный футляр, сухо сказала:
– Первая – не чокаясь.
Выпили. Месье Колдобкин, упрямо теребя свою широкую ноздрю, внимательно смотрел на Красинского.
– Он видит всех насквозь, – прокомментировала поведение седого старичка хозяйка вечера.
– Как вам наше словословие? Вы почувствовали дыхание вечности? – спросила она Петю.
– Почувствовал, – неуверенно ответил Петя.
– Не надо принимать водку всерьез. Добыча уже поймана, пир идет, так пейте, молодой человек, пейте и не задавайте вопросов. Вам я все равно ничего не скажу. Скажите вы мне: как вам кажется, возможно ли найти в поэзии Мандельштама золотой горшок?
Задав Красинскому этот вопрос, Лидия Анатольевна приникла к рюмке.
Петя решил, что скажет вдове про горшок. Голос его зазвучал решительно:
– Увы, тема «Мандельштам и Гофман» до сих пор мало изучена. На мой взгляд, она заслуживает… Следы влияния …архив Мандельштама в Принстоне – главный архив поэта …
Жуткий звук пожарной сирены прервал рассуждения Красинского. Большая черная собака, тяжело ступая, вошла в комнату в сопровождении седого старичка, на голове месье Колдобкина, точнее,  на месте его головы, блестел пожарный шлем.
– Сигнализация сработала, второго-то гостя нет, шурует, – констатировала Ирина Власьевна.
Тут только Красинский заметил, что Жуков действительно исчез.
– Пошел к архиву, наш Николай Амосович, всегда один и тот же сюжет. Молодой человек, вы не находите, что это не имеет ничего общего с дружеским восприятием великого допущения к тайне? – строго глядя на Петю, спросила вдова Фонфарова.
– Сразу всё хотят, терпения у них нет, вот Михаил Степанович, наверное, во гробе сейчас переворачивается, только не встает, – вставила свое слово Ирина Власьевна и перекрестила значок.
– Зови милицию, по делам его, господина Жукова, и осудят, – вдова Фонфарова торжественно воздела к потолку руки.
– Не надо милицию, мы сами разберемся, – крикнул Красинский и выскочил в коридор. В коридоре у платяного шкафа стоял Жуков и беззвучно смеялся.
– Зачем ты меня сюда привел, гад? – наступая на Жукова, шипел Петя Красинский.


Жуков ласково заговорил:
– Успокойся, Петюня, это же розыгрыш, игра такая. Понимаешь, женщине скучно, подзабыли ее в словесных кругах. Всех уже научных сотрудников переиграли, вот ты один, пожалуй, вне игры был. Теперь и ты – бракованный последователь. Не ученик. ..ля. Ладно, не вращай глазами, трагик, смешно же вышло, а?
– Как же так? Я же думал, что она больная по-настоящему, – сокрушался начинающий литератор.
– Пойду, обнимусь с великой вдовой, а ты не ходи – здесь меня подожди, – сказал ему Жуков.
Красинский прощался с Жуковым во дворе злополучного дома коллекционера Фонфарова. Его мучил один вопрос, и он его задал театральному критику:
– Скажи, Жуков, папки Фонфарова, с рукописями Мандельштама, Платонова, Бабеля, которые никто не видел, это правда? или – нет? Они вообще существуют?
Жуков устал. Зевнув, он ответил:
– Кто же знает, старик. Я лично никаких папок не видел, хотя, ..ля, не первый год к вдове таскаюсь. Спасаю ее от тоски. Знаю, комната есть. Закрыта на замочек. Что там, в эти высоких пределах, может, пусто.  Ты, конечно, прав, шурануть бы старуху по-настоящему, изысканно, так ведь полезешь пачкаться, а там нет ничего, в папках этих, му…, газеты одни. Типа «Правда» во всей своей хронологии. Доверяй, Петя, но проверяй. ..ля.  Понимаешь теперь?
– Сволочь ты, Жуков, – мстительно сказал Петя Красинский.
– Это да, что есть, то есть, – согласился Жуков. – В этом ты не сомневайся. Пойду я, мне завтра статью сдавать.  Привет американской фифе от меня передавай. Не скучай.
Петя Красинский курил, глядя, как разболтанная фигура театрального критика навсегда исчезает в темноте арки.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Настольная лампа

    День — в сумраке. За окном идет дождь, синицы утром прилетали. Не выключаю настольную лампу. Кроме писем — чтение книги О. Лекманова, М. Свердлова и…

  • Метель

    В Москве то солнце, то метель... из окна библиотеки, оторвавшись от рукописи, хорошо смотреть на непогоду, как будто она что-то обещает, эта…

  • Чехов, любовь и ветер

    Мне не нравится помещение слова "придти" в тот резервуар, где плескаются неправильные слова. Все же два слова, "прийти" и "придти", существуют и не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments