?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
С неба падает весна
m_v_dmitrieva
– Господи, – говорила она, тыкаясь лицом в небо. – Господи, помоги.
Простые слова метят в звездную точку. И стесняются в нее попасть. В небе надо выбрать одну, самую яркую. Потом, глядя на нее, сказать:
– Господи, помоги.
Можно не вслух. Не вслух еще тяжелее сказать такое детское заклинание – Ему. На деревню. Дедушке. Точка.
Яркая звезда мигнет два раза и станет еще ярче:
– Господи, помоги.

Стойкие от веры христиане считают, что у Бога ничего не надо просить: давай, не плошай сам. Правило работает, не вызывая подозрений даже у атеистов. Ай, шарманка, голова моя бедовая, глупая. Зачем божественное устройство подпортили практикой вторичных смыслов?

Пока она не плошала, трудясь и радуясь почти одновременно, кто-то свистнул из надежного спецхрана божественный орех. Продать его нельзя, а подменить можно. Воспользовавшись внешним сходством – идентичностью скорлупок, какой-то негодяй нарушил чистоту сакрального пространства. А нарушив, написал в газету статью, озаглавленную «Что под скорлупкой?». Молчит, тоскуя у телевизора, пучеглазая домохозяйка. Молчит, отсмеявшись над бездной, женщина-декадент: мол, что с того, что орех божественный, внутри все равно гнилой:
– Господи, помоги.

По сценарию проверенных утопий – думать будет гнилой орех. Следует подчиняться глобальному производству. Спросите у товарища Троцкого (не зря же он с ледорубом в голове, будто птичка домашняя, напоследок бегал по кабинету: дальше едешь – тише будешь), спросите у него про победу описей секретных архивов – «в читальный зал не выдавать». Не к этому ли он стремился, голубчик?

Нет, нельзя шить Троцкому кару небесную. А бездарно вышивать по липовой канве – разве можно? Легко. Атеисты в циничных пиджаках, озабоченные чужой производительностью труда, врут грубо, ненаходчиво:
– Слышь, ты,.. кому говорят? Отвали от Бога, потому что его нет. Работай лучше, не скули, не проси и не бойся, – будет тебе на старость твоя накопительная часть. Лет в восемьдесят, если доживешь, поедешь в Амстердам на экскурсию, как какая-нибудь спортивная немецкая старушка.

Все видели такую старушку – волосы голубые, нос крючком, на тяжелых грудях поник качественный шарфик – но никто на самом деле ее не видел. Старушка – мираж сказочного долголетия: недвижимость, накопления, здоровый образ жизни.

Как без Бога работать? И шире – жить? Никак у нее не выходило, чтобы без Бога. А тут вдруг стало пусто. Бог, само собой, никуда не ушел (ему нельзя пропускать занятия), он просто перестал ощущаться. Душа перестала сострадать, вот что случилось. Короткие дистанции кончились, началась одна – длинная дистанция. Самая сложная. Второго дыхания больше нет.

У тренера – одна подсказка:
– Духа не угашайте.

По сердцу жмут чайной ложкой. Двадцать лет путешествуя почти наугад, она попала в невыносимую тесноту повторений: лиц, ситуаций, симметричных интересов, колючих амбиций. Женщина уснула в песках. Там же, в песках, барахтается (вечно) настоящий герой – мужчина. Жив ли он? Никто не знает.

Начальник – от слова начать, он – всякое начало. Начало нуждается в зависимых от него (лучами, братцы, отходим, лучами). Земное действует по прототипу, а чем все кончается? Каждый в пустыне – начальник песка.

Начальник пек свой песочный кулич – совком по формочке – и очень песка наелся, ему нехорошо – еда слишком примитивна. Бедный мальчик. Слез – нет. В пустыне нет никакой воды, только песок божий и какая-то жизнь под ним: выживает юркая и сухая ящерица.

Улетает на юг Италии подсказка молодости: сам по себе начальник песочного кулича – не рисунок божий, а косоглазый Голем. Записочка идет по рядам других начальников (маковой росинки сто лет в рот не брали):
– Оживи его своею мыслью!
Начальники ждут, когда же глиняный чурбан ответит таинственным силам вселенной.
Конечно, он ответит всем и никому, он оживет, и будут видеть его везде: даже у тети Мани под юбкой.

Атеисты – те же христиане, если смотреть на них внимательно, без идеи. Терпение и труд все перетрут. Перетрут они и атеиста, он сам знает об этом. Не надо лишний раз усердствовать, напоминая другому о гробовой доске.

Вера ищет работы и покоя. Стойкие христиане – неуловимы почти, они прячутся в слабостях текущего дня. Без примесей их стойкость встречается в слове, в каком-нибудь спасительном интеллектуальном пространстве, где нет самих людей, а есть только система ценностей, чистый разговор: орфография проверена, пунктуация на месте, боль и безнадежность растворены в словесном завитке, восходящем внезапно к откровению свободы. Читаешь, запивая мятным отваром свой недавний постыдный крик в ванной комнате (никто не слышал, все происходит беззвучно), и потрескиваешь мозгами, как сухая чурочка в горячей печи.

Если на стойкого человека смотришь, например, так, как Цвак смотрел на рыжую Розину («сперва бабушка, потом мамаша!..») – когда он в жизни попадается, какой есть: с тонкой губой и белесой бровью – то разве постигнешь меру его стойкости? Куда там. Думаешь, он просто хитер, может быть – крепок здоровьем, наследство хорошее получил, как-то устроился. Потому и не просит у Бога:
– Господи, помоги.
А он просит, только тихо, чтобы никто не знал. Даже Бог.

Она понимала – опыт научил: самый неприятный для Бога и окружающих грех – уныние. Проба на серебре не имеет претензий к металлу. Впавшим в этот грех не будет просвета, отсутствие всего – смысла и смирения – будет только нарастать. Она знала про эту возможность и все же просила, запрокинув голову в небо:
– Господи, помоги.

Чем Он поможет ей? Каким внезапным чудом? Разве не она, путешествуя почти наугад, сама пришла в эту пустыню? Пусть и выбирается – сама. Вчера, например, Бог все знает, она думала о том, как хорошо было бы расставить декорации по местам и написать завещание страницы на три: «Вот эти книги – в библиотеку, … мама, прости меня, … сережки с изумрудами – не продавать». Бог за такое по голове не погладит.
Но чудо случается – с неба падает весна. И спасает ее, спасает, спасает.