m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Средний род

Обещали метель. Предупреждали по радио: будет холодно. Никто, конечно, не верил. Весна уже шла по Москве. Обаятельный голубь, повадками похожий на всех влюбленных, раздувая шею, донимал бестолковыми кругами равнодушных к нему голубиц. Но к вечеру порывистый ветер повел снег по косой. Город замело.

Программа выходного дня предлагала тихие радости. Их гарантировала работа – скрупулезный труд с интеллектуальной задачей. Одну из таких задач решала высоколобая чудачка Руфь, по-домашнему, Руфа. Спокойно обойдя вниманием домашний сумбур – грязные чашки, луковая шелуха на столе (вчера готовила винегрет), она писала статью в научный журнал.

Статья писалась вяло, но Руфа, разменявшая недавно 39 на 40, брала научные тылы терпением. Затылочным, так она сама его определяла. Пройдя много раз сквозь мутный обморок пепельницы, не замечая колик и онемений собственной телесной оболочки, измученной зимним полетом – две конференции и одна интрига: завотделом, почтенный старик, с трудом привыкает к чужому успеху – она переводила нужную цитату с немецкого на русский. По-русски получилось: «Бог-сова говорит: никто никогда не узнает, что происходит с теми, кто остался в прошлом. Уходишь – беги». Немецкий исследователь позаимствовал это поучение у индейцев Перу.

«Вышел зайчик из ворот, стало все наоборот», – подумала Руфа и тут же вспомнила, что…

Вчера (поздно вечером) позвонила мама. Тихий мамин голос сообщил, что прошлое (куда ни беги) дает о себе знать. Что оно внезапно нагоняет всех беглецов, забывшихся в своем беге. Оно вырастает перед ними внезапно, прикрывшись зачем-то живописной занавеской: например, картиной Верещагина «Апофеоз войны». Зачем прикрываться? И так ясно – что-то холодное стоит за картиной. За ней стоит холодец и все, что на «ец» заканчивается, включая студень. От него тишина расплывается, не решаясь даже звенеть. В тишине – ни звука. Разве что вспорхнет, подлым вывертом раздетого пространства, хриплое слово последнего работника миротворческой сцены, ухнувшего в подвалы семиотических предпосылок. Занавеска падает (она же не намертво к чему-то прибита), музыку не давать! Тишина в зале.

Как же? А так. Жизнь беглецов, споткнувшихся о чужое небытие, немедленно теряет свою вариативность. Проще говоря, разваливается на глазах. Статус бренного гостя – а вы видели мумию в мавзолее? – отлучает всех от надежной бочки. Своей. Об этом развале мама ничего не сказала Руфе. Но подумала.

Мама сообщила печальную новость – безумный Марк, дядя Руфы – питерский жилец, пропавший еще осенью, как бы нашелся. На каком-то пустыре, за автобусной остановкой, недалеко от дядиного дома, притулилась в кустах дядина нечаянная смерть. Подробности смерти дяди Марка, если, конечно, это был он, съела земля, сырая погода, интимная жизнь петербургских топких окраин. Другими словами, нашли останки человека, от которого не осталось ничего, кроме страшной картины тлена, предложенной родственникам для опознания. Заявление о пропаже писали? – Получите.

С родственниками – проблема. Кровных родственников в Петербурге не нашлось. Вообще они были, конечно, но – далеко. Двоюродные, троюродные и прочая седьмая вода на киселе – все проживали в других городах: либо на одну пенсию, как мама Руфы, родная сестра безумного Марика – так дядю Марка звали в детстве и после детства, либо – на одну зарплату, как высоколобая и незамужняя (теперь) Руфа. Перемещаться из своего города в другой город они не могли даже летом, когда начинается массовый исход отдыхающих на юг. «Если и есть на свете бедные евреи, так это мы», – говорила мама. Какие-то родственники жили в Израиле, очень дальние. Двести долларов от них уже легли на карточку Руфы.

– Вам не позавидуешь, но это мы быстро, – сказали они и сделали.

Эх, дядя Марик, ты ли это так плохо появился весной? Или, может, совсем не ты? То есть, в любом случае уже не ты. В понедельник Руфа возьмет отпуск за свой счет и поедет в Петербург. Маму она с собой не возьмет. У мамы – сердце. А пока…

Надо дописать статью для научного журнала. Как Руфа радовалась, когда ей позвонили из редакции и попросили дать что-нибудь в следующий номер! Теперь радости никакой: приходится править, выколачивая из текста повторы и чужие находки, как пыль выколачивают из потемневшего ковра. Не идет статья никак. «Усредненность поведенческих норм в этнических образованиях, рассматриваемая как этнически своеобразная модель поведения, всегда являет собой набор типовых программ, направленных на нейтрализацию тенденций к индивидуализации поведения…» – читала Руфа собственный текст и пришла к выводу, что он никуда не годится.  «Пусть отлежится, перерыв сорок минут», – решила она и легла на диван.

Только она прикрыла глаза, как тут же вспомнила свою свадьбу. Шумную и не очень веселую.
Доцент Шарафутдинов занимался бизнесом (все успевал!): поставки сюда и туда, сначала – вагонами датский несъедобный сервелат, потом – нефтяные усушки. Родители доцента, жениха Руфы, не хотели своему сыну такую жену: без денег и еврейского происхождения (денег, денег у нее нет). Да, она – красивая девушка, волосы кудрявые, копна волос, но глаза – какие-то болотистые. Слишком какие-то…ненадежные глаза. Но упрямый сын влюбился в болотистую Руфу, другой жены ему было не надо (предлагали, например, Наташу Переверзеву, генеральскую дочь, только поздно спохватились, доцент-то влип).

Свадьбу отмечали в ресторане, сто человек гостей. Музыка, танцы, мучительные тосты. И слезы матери жениха. И гигантский торт.

Молодым дарили, в основном, деньги. Пока не появился дядя Марик. Неся в руках большую коробку, он крикнул:
– Я поздравляю! Сервиз – фарфор ЛФЗ!

Родственники со стороны жениха сочувственно улыбались. Мама Руфы сказала:
– Марк, иди к столу. Поставь коробку, уже поставь куда-нибудь.

Засуетились, нашли для подарка место. Дядя Марик, торжественно приложился ладонями к коробке, постоял три секунды так, вылитый фокусник-любитель,  затем открыл ее и достал белое блюдце с золотыми розами по краям. Помахав им перед носом друга жениха, самбиста Николаевского, он изрек:
– Традиция.
– Вижу, – сказал самбист Николаевский. – Давай, батя, выпей за молодых.
– Горько! – закричали все.

Свадьбу, как положено, гуляли три дня. К четвертому дню молодых, наконец, оставили в покое. Гости разъехались, только дядя Марик остался. У него билет на обратную дорогу был, но поезд, как дядя Марик объяснил Руфе, придет за ним послезавтра. 

Четвертый день после свадьбы. Счастливый доцент Шарафутдинов, слегка обалдевший от наплыва гостей и бесконечных танцев с любимой невестой, уехал в офис, проверить, как там договор с поляками. За ними – глаз да глаз, однажды полвагона просрочки подвезли. Его сотрудники, лопухи, сразу не проверили, потом пришлось за полцены по точкам развозить. Ничего, старушки-гнилушки все раскупили.

Руфа осталась дома, с дядей Мариком, который захотел немедленно распаковать подаренный им сервиз. Распаковали и расставили, аккуратно протерев каждую чашку, каждое блюдце. Пока Руфа курила на балконе, дядя Марик взялся чинить пустую клетку, в ней когда-то давно жила слабая канарейка.

Руфа достала бутылку шампанского. Выпили по бокалу и тут дядя Марик признался, что задумал жениться.
– Конечно, это авантюра, но какая – метр восемьдесят без каблуков, – сказал он весело.
– Сколько же ей лет? – спросила Руфа.
– Восемнадцать.
– Ну, не ври, – испугалась Руфа.
– Тогда пятьдесят шесть.
– Вот это уже похоже на правду. Дети у нее есть?
– Дочка, апельсинами торгует. Тоже – вполне, но без ноги.
– Ты, дядя Марик, еще не выбрал, на ком жениться…
– Сомнения были, но я их прогнал. Апельсины тепла не дают. На взрослой женюсь, на мамуле. Она будет за мной surveiller. Понимаешь? Присматривать будет за мной. У меня так бывает: утром проснулся, а к обеду не помню, как штаны надевал.
– А как от заикания меня лечил, помнишь?
– Как вчера.
– Помнишь, как я подарила Норе Иосифовне слово, произнесенное без запинки? Испортила ей праздник.
Дядя Марик помнил:
– У Норки тогда весь питерский бомонд за столом собрался: два драматурга с женами и баритональный бас. Ты молчала, про тебя говорили, что ты – хорошенькая девочка-молчок. Потом внесли фрукты в хрустале, неудачно. Бах, и на пол ваза. И тут ты сказала сокрушенно: «Вот, б…дь».
Руфа улыбнулась:
– Нора Иосифовна покраснела, как вареный рак. Она решила, что это диверсия. А ты еще засмеялся…

Плоскогубцы дрогнули в руке дяди Марика, пошли не туда. Дядя Марик вернулся в реальность:
– У вас в подъезде живет маньяк. По-моему, болгарин.
– Почему – маньяк?
– А как? Он на общую дверь наклеил бумажку. И в почтовые ящики ее положил.
– И что?
– Ничего, два слова и телефон. Чтобы все знали, что он – Копка Колодцев. Ему это надо, скажи?
Руфа вспомнила, что этажом выше живет толстый тип, держит фирму и настойчиво предлагает услуги по рытью колодцев. Не болгарин, но маньяк. Своего рода.

Пока дядя Марик не спятил, он работал детским врачом, специалистом по речевым дефектам. Отличным был врачом. Копнем про дядю Марика глубже? Так ведь и глубже – ничего не предвещало. Школу он окончил с серебряной медалью. Задумчиво решал шахматные задачи.  Учась на последнем курсе института, дядя Марик женился. Родители, бабушка и дедушка Руфы, дали денег на кооперативную квартиру. На крошечную, однокомнатную, на свою. Казалось бы, идет судьба вперед, по аккуратному плану.
Никто не знал, что пройдет всего пять лет, и жена дяди Марика внезапно сгорит от рака. Похоронив жену, дядя Марик начал чудачить. Сначала – иногда, потом чаще. Однажды пришел на работу в одних трусах.

С работы его уволили, лечили принудительно, потом выпустили. Дядя Марик устроился сторожем в Русский музей. Ночью он сторожил, а днем – собирал из разных железок гоночный велосипед. Куда он хотел на нем ехать, одному Богу теперь известно. Никто его лет десять, а то и двадцать, ни о чем не расспрашивал.

Безумие дяди Марика обособило его от внешнего мира: страна давно пережила советские времена, а он все тащил из мусорных баков ржавые велосипедные рамы. Родственники жалели его, но предпочитали делать это на расстоянии. О нормальном враче, ой да о Марке Львовиче, уже никто не вспоминал. Все помнили, как он купил петуха и пришел с ним в фотоателье, фотографироваться на память. Заказал двенадцать карточек шесть на девять и разослал по знакомым адресам. Ну, а?

Что еще вспомнила Руфа, лежа на диване? Она вспомнила, как дядя Марик уезжал к себе, в Петербург. Она провожала его одна, мама и муж, доцент Шарафутдинов, не провожали. Их подкосил грипп. Дядя Марик боялся, что поезд уйдет без него, поэтому они приехали на вокзал ровно за час до отправления «Красной стрелы». Из вещей у пассажира была только сумка-банан. В нее Руфа положила гостинцы «мамуле», невесте дяди Марика – крем для лица, колготки и набор разделочных досок.

Разговор не клеился, Руфа томилась, ей хотелось напоить доцента Шарафутдинова отваром из трав и получше его укутать (что бы это значило?). Когда объявили, что до отправления поезда осталось пять минут, дядя Марик сказал:

– Руфа, ты ему – не пара.
Руфа обняла дядю Марика, безумного человека, который был для нее нормальным навсегда. Слова, наскакивая друг на друга, не шли. Заиграла музыка, медленно тронулся поезд. Уплывала вагонная картинка. Дядя Марик, сидя у окна, жевал, внимательно разглядывая бутерброд с колбасой.

Потом дядя Марик женился. На «мамочке», как обещал. А Руфа, прожив с доцентом Шарафутдиновым семь невозвратных лет, ушла от него с тем, с чем пришла. Вдогонку ей неслось:
– Иди, не держу. Пропадешь.

Нет, Руфа не пропала. Она лежала на диване и смотрела на часы, еще пять минут, и она снова сядет писать статью в научный журнал.
Зазвонил телефон.
– Я слушаю вас, – сказала Руфа.
Трубка скрипела и охала, на том конце провода женский голос крикнул кому-то:
– Отвяжись, говорю.
– Я слушаю, – опять сказала Руфа.
– О, вот теперь связь на месте, – сказала трубка и закашлялась:
– Нет, ну до вас, как до Кремля, не дозвОнишься. Это Скоробогатова говорит, Надежда Ивановна, Марка жена.

– Здравствуйте, Надежда Ивановна, – поздоровалась с голосом Руфа. – Я в понедельник вечером буду у вас в Петербурге.
– У нас? Не надо. Вам не сказали разве эти, из отдела? Это, ну, это…то, что нашли на остановке, на «Чкаловской», это остановка так называется, это не то, что вы думаете. Это как бы не он.
Трубка с трудом подбирала слова.
Руфа разволновалась:
– Нам сказали, что, возможно, и он: возраст совпадает, приблизительно. В любом случае, надо поговорить со следователем. Опознать…
Трубка, вынырнув из шумов, строгим голосом произнесла:
– Кто заявление о пропаже ментам отнес? Я отнесла. Кто, это самое, все это уже видел? Я видела. Ну, я чего звоню? Так что ли, потрындеть?

Руфа немедленно представила «Апофеоз войны» Верещагина, заслонившись им от реальности, как щитом (как петухом, которого купил безумный Марик). Зачем он женился на этой ужасной «мамуле»?
– Родственники, согласитесь, тоже не могут так, в неизвестности жить, когда человек не живой и не мертвый. Нужна какая-то ясность, – сказала Руфа.

Трубка забулькала, закусила чем-то, выдохнула снисходительно:
– Але, женщина, я вам повторяю, чтобы вы поняли, я это видела, это - не Марик, это так, средний род.
– А где же он?
Трубка засмеялась:
– А он уехал, …, далеко, на своем велосипеде.

«Собрал?» – подумала Руфа.
Tags: Орлы и куропатки, Рассказ
Subscribe

  • Десятый день марта

    Десятый день марта День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты…

  • А кроме того

    А кроме того Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных…

  • Наша лебдя

    Наша лебдя В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments