m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Нечаянные кошки

НЕЧАЯННЫЕ КОШКИ
– Отец, дай десятку, – просил увязавшийся за Димитрием Ивановичем гнилой человек.
– Я сейчас сдам тебя и всю вашу шайку, – крикнул Димитрий Иванович и плюнул без слюны, без прицела.
– Ну ты не кипятись, папаша, я не ел со вчера, – не отставал гнилой.
– Я иду по улице, а ты рядом идешь, а мне тебя не надо, – снова закричал Димитрий Иванович и кулачком ткнул в воздушную стену.
Стена не поддалась, воздушная идея защиты:
– Сейчас позвоню и сдам всю вашу шайку.
Гнилой исчез, растворился где-то у круглосуточного магазина.

***
Двери магазина, помедлив, разъехались перед покупателем. Димитрий Иванович с вызовом шагнул в супемаркет. Он долго и тщательно выбирал мандарины, выбрал шесть ярко-оранжевых – грубокожих, купил две груши и три рыбных котлеты. Еще – три пакета, чтобы все сложить отдельно: мандаринам – свой пакет, рыбным котлетам свой, груши можно было к мандаринам, но раз уж куплен третий пакет, так и груши отдельно. Димитрий Иванович заторопился на троллейбус. И троллейбус не подвел, дождался пассажира с пакетами.
В свою квартиру Димитрий Иванович зашел раздраженным, он вчера на конференции делал доклад, выступал во второй секции третьим. Перед ним выступала какая-то самозванка: шпарила по тексту, все заслушались. Потом еще эти аплодисменты, которые не ему, кандидату филологических наук, специалисту по русской литературе ХХ века, а ей предназначались. Димитрий Иванович считал себя хорошим человеком, после смерти жены он уверовал в Бога, но побороть земные нервы в себе не мог. Сердце Димитрия Ивановича и все, что вокруг него – недоказанная наукой естественная мутация души и доказанные сорок лет жизни, отмеренные, если верить СМИ, какому-то голому землекопу: существу без признаков старения, – не находило покоя. Он позвонил:
– Мила? Милу, пожалуйста.
– Я слушаю, – сказала Мила.
– Милочка, голубчик, добрый вечер, дорогая!
– Димитрий, здравствуй.
– Как твои дела? Как внуки, не болеют?
– Вчера Бореньку привезли. Сегодня увезли. Ущерб – колоссальный: стул венский без ноги остался, на шестьдесят седьмой странице «Соперников христианства» Боренька монстра нарисовал. Что делать? Не воспитывают родители, мальчик гиперактивный, все вокруг себя сносит. Ты как?
– Я вчера на конференции доклад читал.
– Как всегда?
– Можно сказать, успех, но, как говорил Шварц, «не тот, который я люблю». Стыдно: то за один кусок, то за другой кусок своей работы. Когда публично. Знаешь, по вопросам всегда сужу: вопросы были интересные, можно сказать, от интереса искреннего шли. Только однообразные несколько, на одну тему. Например, был вопрос о пьянстве Платонова – почему он с Булгаковым так и не встретился, а потом еще на эту же тему были вопросы, приблизительно на эту.
– Да, – сказала Милочка, репетируя этим разговором какой-то новый текст (она – писатель), – я всегда знала, что самое интересное в человеке – это он сам, а не его тексты. Как говорил профессор Мякишев Павел Николаевич, «нет меня удивить». Я всегда хотела встретить того, кто открыл бы мне замысел этой жизни. А Булгаков с Платоновым, что? так и не встретились? Не доказано никем? Предположительно? О, как жаль.
– Милочка, голубчик, ты не знаешь, кто такая Соколова? Она вчера на конференции выступала, бойкая баба. Кто ее окрыляет научно?
Милочка задумалась, потом сказала:
– Впервые слышу. А про что докладывала?
– Про культ Августа в Риме и про осуждение гениальности в России ХХ века. Параллели, фортуна и прочее.
– Нет, Соколову не знаю. Бог с ней, ты мне лучше скажи, когда ты в больницу ложишься?
– Так от врача моего зависит. Врач сказал, чтобы я после праздников звонил.
– Пора, Димитрий, тебе понять, что главное в жизни – это не параллели и дистинкции субтильные, а собственно живот как таковой.
Димитрий Иванович засмеялся:
– Это я лет десять назад понял – «крепче держались эллинизированные боги; но и они вполне устоять не смогли».
– Все цитируешь... Люблю тебя, Димитрий, целую.
– Пока, голубчик, – сказал Димитрий Иванович и повесил трубку.
Он немного развеселился, подобрел, поговорив с подругой. Милочка была его давней подругой.
Они выручали друг друга в молодости. Однажды Мила вернула Димитрия Ивановича к жене, от которой он было ушел, а уйдя, немедленно затосковал по привычному дому. Жена обиделась и не хотела прощать предательства: муж изменил ей особенно унизительно – с солисткой оркестра народных инструментов, с балалаечницей. У солистки была квартира в Чертанове и папа из натуральной глубинки – шахтер, еще у нее было что-то такое, из-за чего Димитрий Иванович чуть не оставил науку. Вмешалась Мила. Она схватила чужую судьбу, оплела ее мудростью отложенных решений. И Димитрий Иванович вернулся к жене.
Сначала он вернулся в пустую квартиру, жена уехала отдыхать в Палангу, и, как советовала Мила, сделал в квартире ремонт. После ремонта в кабинете Димитрия Ивановича стало светло, появились книжные полки и две картины наивного художника из Дагестана. С художником его тоже познакомила Мила. В день приезда жены Димитрий Иванович пришел на вокзал. Хотел купить гвоздики, но Мила сказала: «Ни в коем случае. Всё испортишь». Жена увидела его из вагона поезда: лицо в складках раскаяния и болотного оттенка плащ. В руках Димитрий Иванович держал кепку. Примирение наступило в квартире, через девять месяцев родился сморщенный от беды рождения Павлуша, Павел Дмитриевич, видевший еще в утробе все отцовские складки раскаяния. Прижимистые такие складки.
У Милы в молодости тоже все шло не гладко: ее бросали женихи, не считаясь с мамой – профессором филологии и с блестящим будущим молодой аспирантки, которое являлось тонким намеком в каждой ее статье. Скоро намеки Миле надоели. Она, профессорская дочка, бросила аспирантуру – села за роман и тут всякий сдался бы, прочитав хотя бы одну главу. Нет, никто романа не брал. Мила стала много курить и решила родить без мужа. Тут-то Димитрий Иванович ей и помог, но не сам, а сосватав на эту роль Валю Каца, женатого на законченной алкоголичке. Так говорил сам Валя Кац, прибавляя таких подробностей, от которых Димитрия Ивановича слегка коробило (ну нельзя же так откровенно):
– Тридцатник едва разменяла, а вместо зубов, …, уже проталины. Когда женился, думал – в борще утону, так нет: рожать не хочет, дома три кошки. Суки такие с умственными отклонениями.
Знакомство состоялось на квартире Димитрия Ивановича: семейный ужин с коронным блюдом – карп, фаршированный китайским ранетом и миниатюрным луком, – перешел в полумрак дозволенного разврата. Трамвай, как всегда, звенит в душном Новом Орлеане.
Вскоре Мила забеременела и счастливый Валя Кац, имея такую причину, развелся с блаженной любительницей кошек. И женился на Миле. В дружбе Димитрия Ивановича и Милы наступил перерыв, лет, пожалуй, в двадцать пять. В этом перерыве родились их необщие дети, потом пошли такие же внуки и общая трудная российская старость: дорого стало жить, и подлость как-то выпятилась изо всех щелей отечества.
Лет пять назад они вдруг снова встретились: нечаянно, на выставке скульптора Мураняна «Счастлив твой бог!». Муранян – большой знаток римской империи, ее меркурианства. Встреча вышла теплой, Димитрий Иванович и Мила в растянутой годами дружбе ушли от намеков плоти, но эпитет «гений» их завораживал, как и прежде. Они аккуратно заходили в примерочную словесного искусства, где всякий видел в зеркале свой истинный размер. С тех пор дня не проходило, чтобы не соприкоснулись их души – голые землекопы. Телефонные разговоры были редки. Им Димитрий Иванович и Мила предпочитали электронную почту. Доверяли друг другу все: бытовые неурядицы – собственные и детей, впечатления от литературы, критиковали и восхищались общими знакомыми. (Димитрий Иванович был более откровенен, а Милочка, петляя в житейском складе, придерживала коней).
Мила, Эмилия Ревкович, стала называть Дмитрия Ивановича Димитрием недавно, в письмах. Доверительно. Знак. Димитрий Иванович, жизнь понимал через лексему и ее способность к вариативности, к изменчивости от контекста. Примерно также понимала ее и Мила. Бывали в этой переписке свои нечаянные кошки. Их изгоняли быстро. Цена вопроса – дружба – была высока. Смиряясь друг с другом, обходили неудобные слабости. У кого их нет?
Пожалуй, был один случай, который с дружбой ну никак не вязался. Так, пустяк, зато малоприятный. Из разряда недоказуемых, потому особенно гадкий. Димитрий Иванович зашел в редакцию толстого журнала за гонораром. Ему причиталось три тысячи за статью о Гайто Газданове.
Редактор, встретив его в коридоре, вдруг набычился нагло и произнес:
– Сегодня только ленивый не пишет о встрече в пустыне. Хватаются за Марию Египетскую, не чуя слезы льва.
Димитрий Иванович промолчал – редактор все-таки, кивнул головой и поспешил в бухгалтерию. Как-то неласково, так показалось Димитрию Ивановичу, смотрела на него Виктория Александровна, редакционный бухгалтер. Вернее, не смотрела вовсе, сурово листала ведомости. Раньше улыбалась и спрашивала о творческих планах. Теперь же:
– Распишитесь здесь.
Больше ни слова, в двадцатых годах такое поведение называлось – замком по морде. Димитрий Иванович покинул редакцию с нехорошим чувством. Лев с Марией Египетской не отпускали его, накручивали и без того накрученные нервы: кому? кто? зачем?
Последний вопрос – самый глупый. Первые два – поумнее будут. Дело в том, что, уверовав после смерти жены, Димитрий Иванович восхитился историей о встрече в пустыне старца Зосимы и подвижницы Марии Египетской, перечитав Лескова и насмотревшись на иконы, он захотел написать эссе об этой встрече. И никому он об этом не говорил, только Миле.
Откуда же ему было знать, что редактор толстого журнала сам заинтересовался семантикой данной встречи. Почему же Мила, голубчик, друг и т. д., наверняка зная об этом интересе, редактор был и ее знакомым, не открыла Димитрию Ивановичу чужих вероломных планов на пустыню? Вопрос второй: кто же сообщил редактору о замысле Димитрия Ивановича, запрятанном надежно, в самые сокровенные думы и письма? Выходит, Мила сказала? Нет, не может быть, это редактор просто вперед обижается, на всякий случай.
Ничего не сказал Димитрий Иванович Миле про внезапный холод в редакции, переписка их продолжилась, история с подвижницей и Зосимой забылась, затянул ее, выпустив тысячи словесных побегов, эпистолярный плющ. Жизнь продолжается: слова, подражая воробьям, летают от точки к точки. Безвозмездная игра слов.

***
Димитрий Иванович, поговорив с Милой по телефону, утешился отчасти. Утешившись, он съел два мандарина и половину груши, размышляя о своей жизни, которая, в сущности, удалась. Он выжил, не спился, он все еще нужен кому-то в этой стране, презирающей гуманитарное знание. Как однажды сказал Димитрию Ивановичу один просвещенный большой человек, отстегнувший денег на конференцию «Рукописи Пастернака. Попытка прочтения»:
– Вы же не Пастернак, да? Вас почитаешь если, то поймешь, что все по Марксу действительно, туда – сюда. Хотите пари?
От пари Димитрий Иванович тогда отказался, предпочел выпить с олигархом. И забыть про него. Бог с ним, с большим человеком. В России надо жить долго, чтобы…
Димитрий Иванович вернулся к приятным размышлениям: его статьи публикуют в научных сборниках. Изредка – но публикуют! Но какие! Скольких знакомых уже нет в живых. Ушли в могилу поэт Торопецкий и прозаик Славин – мелькнули в печати крючковатыми талантами, не удержались в стойке. И жена – тоже не удержалась, похоронил. Не знал Димитрий Иванович, что тоска по жене сделает его жизнь такой уязвимой и нервной. Все время хочется дремать, будто не выспался. Тут Димитрий Иванович действительно задремал. Услышав, как ветер дернул открытое окно, как разошелся среди домов чей-то уличный крик, он провалился в сон.
И снилась ему коробочка с секретом. Вертит он эту коробочку в руках и никак не может открыть. Злится, бросает и видит: Валя Кац, Милочкин муж, открывает международную конференцию: кругом слависты мерцают, поражая Димитрия Ивановича изяществом европейской осанки. А Валя Кац машет ему и кричит глухим голосом – как из бочки:
– Ты что, охренел? Ты зачем Милке про Соколову рассказал? Это тебе не Мария Египетская, подожди. Я-то думал, что ты понимаешь, а ты не понимаешь, Дима. Теперь жди, когда тебя кушать будут. Приятного всем аппетита!.. Бонжур…бонсуар…су…ар...
Димитрий Иванович вспотел и проснулся. Ворона кричала на дереве, которое росло напротив окна. «Нехорошо», – подумал он и взял себя в руки. Включил компьютер и открыл почту: письма от Милочки не было. Дружба как-то сразу вдруг отдалилась и там, на безопасном расстоянии, пропала вся.
Выходит, пора ужинать.
Ставя в микроволновую печь тарелку с посиневшей рыбной котлетой, Димитрий Иванович вспомнил гнилого, увязавшегося за ним на улице:
– Идет за мной, лицо – одна натянутая морда. Не рожа, не рыло, именно морда.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Скоро время уличных огней...

    Была на выставке с Е. М. и М. С. , потом была короткая лекция, а потом мы гуляли — шли по Москве, в теплом воздухе: разговаривали, само собой, о…

  • "Заводи" Николая Гумилева

    "Заводи" Гумилева -- из любимых стихотворений. Вчера ночью его перечитывала. И сегодня -- несколько раз. Днем и сейчас, приехав домой. Была у Г. К.…

  • Сергей Довлатов

    Сегодня день рождения Сергея Довлатова. Он, конечно, писатель без оговорок. Без прилагательных. Настоящий. Довлатов придумывал, как писателю и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments