?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Нечаянные кошки
m_v_dmitrieva
НЕЧАЯННЫЕ КОШКИ
– Отец, дай десятку, – просил увязавшийся за Димитрием Ивановичем гнилой человек.
– Я сейчас сдам тебя и всю вашу шайку, – крикнул Димитрий Иванович и плюнул без слюны, без прицела.
– Ну ты не кипятись, папаша, я не ел со вчера, – не отставал гнилой.
– Я иду по улице, а ты рядом идешь, а мне тебя не надо, – снова закричал Димитрий Иванович и кулачком ткнул в воздушную стену.
Стена не поддалась, воздушная идея защиты:
– Сейчас позвоню и сдам всю вашу шайку.
Гнилой исчез, растворился где-то у круглосуточного магазина.

***
Двери магазина, помедлив, разъехались перед покупателем. Димитрий Иванович с вызовом шагнул в супемаркет. Он долго и тщательно выбирал мандарины, выбрал шесть ярко-оранжевых – грубокожих, купил две груши и три рыбных котлеты. Еще – три пакета, чтобы все сложить отдельно: мандаринам – свой пакет, рыбным котлетам свой, груши можно было к мандаринам, но раз уж куплен третий пакет, так и груши отдельно. Димитрий Иванович заторопился на троллейбус. И троллейбус не подвел, дождался пассажира с пакетами.
В свою квартиру Димитрий Иванович зашел раздраженным, он вчера на конференции делал доклад, выступал во второй секции третьим. Перед ним выступала какая-то самозванка: шпарила по тексту, все заслушались. Потом еще эти аплодисменты, которые не ему, кандидату филологических наук, специалисту по русской литературе ХХ века, а ей предназначались. Димитрий Иванович считал себя хорошим человеком, после смерти жены он уверовал в Бога, но побороть земные нервы в себе не мог. Сердце Димитрия Ивановича и все, что вокруг него – недоказанная наукой естественная мутация души и доказанные сорок лет жизни, отмеренные, если верить СМИ, какому-то голому землекопу: существу без признаков старения, – не находило покоя. Он позвонил:
– Мила? Милу, пожалуйста.
– Я слушаю, – сказала Мила.
– Милочка, голубчик, добрый вечер, дорогая!
– Димитрий, здравствуй.
– Как твои дела? Как внуки, не болеют?
– Вчера Бореньку привезли. Сегодня увезли. Ущерб – колоссальный: стул венский без ноги остался, на шестьдесят седьмой странице «Соперников христианства» Боренька монстра нарисовал. Что делать? Не воспитывают родители, мальчик гиперактивный, все вокруг себя сносит. Ты как?
– Я вчера на конференции доклад читал.
– Как всегда?
– Можно сказать, успех, но, как говорил Шварц, «не тот, который я люблю». Стыдно: то за один кусок, то за другой кусок своей работы. Когда публично. Знаешь, по вопросам всегда сужу: вопросы были интересные, можно сказать, от интереса искреннего шли. Только однообразные несколько, на одну тему. Например, был вопрос о пьянстве Платонова – почему он с Булгаковым так и не встретился, а потом еще на эту же тему были вопросы, приблизительно на эту.
– Да, – сказала Милочка, репетируя этим разговором какой-то новый текст (она – писатель), – я всегда знала, что самое интересное в человеке – это он сам, а не его тексты. Как говорил профессор Мякишев Павел Николаевич, «нет меня удивить». Я всегда хотела встретить того, кто открыл бы мне замысел этой жизни. А Булгаков с Платоновым, что? так и не встретились? Не доказано никем? Предположительно? О, как жаль.
– Милочка, голубчик, ты не знаешь, кто такая Соколова? Она вчера на конференции выступала, бойкая баба. Кто ее окрыляет научно?
Милочка задумалась, потом сказала:
– Впервые слышу. А про что докладывала?
– Про культ Августа в Риме и про осуждение гениальности в России ХХ века. Параллели, фортуна и прочее.
– Нет, Соколову не знаю. Бог с ней, ты мне лучше скажи, когда ты в больницу ложишься?
– Так от врача моего зависит. Врач сказал, чтобы я после праздников звонил.
– Пора, Димитрий, тебе понять, что главное в жизни – это не параллели и дистинкции субтильные, а собственно живот как таковой.
Димитрий Иванович засмеялся:
– Это я лет десять назад понял – «крепче держались эллинизированные боги; но и они вполне устоять не смогли».
– Все цитируешь... Люблю тебя, Димитрий, целую.
– Пока, голубчик, – сказал Димитрий Иванович и повесил трубку.
Он немного развеселился, подобрел, поговорив с подругой. Милочка была его давней подругой.
Они выручали друг друга в молодости. Однажды Мила вернула Димитрия Ивановича к жене, от которой он было ушел, а уйдя, немедленно затосковал по привычному дому. Жена обиделась и не хотела прощать предательства: муж изменил ей особенно унизительно – с солисткой оркестра народных инструментов, с балалаечницей. У солистки была квартира в Чертанове и папа из натуральной глубинки – шахтер, еще у нее было что-то такое, из-за чего Димитрий Иванович чуть не оставил науку. Вмешалась Мила. Она схватила чужую судьбу, оплела ее мудростью отложенных решений. И Димитрий Иванович вернулся к жене.
Сначала он вернулся в пустую квартиру, жена уехала отдыхать в Палангу, и, как советовала Мила, сделал в квартире ремонт. После ремонта в кабинете Димитрия Ивановича стало светло, появились книжные полки и две картины наивного художника из Дагестана. С художником его тоже познакомила Мила. В день приезда жены Димитрий Иванович пришел на вокзал. Хотел купить гвоздики, но Мила сказала: «Ни в коем случае. Всё испортишь». Жена увидела его из вагона поезда: лицо в складках раскаяния и болотного оттенка плащ. В руках Димитрий Иванович держал кепку. Примирение наступило в квартире, через девять месяцев родился сморщенный от беды рождения Павлуша, Павел Дмитриевич, видевший еще в утробе все отцовские складки раскаяния. Прижимистые такие складки.
У Милы в молодости тоже все шло не гладко: ее бросали женихи, не считаясь с мамой – профессором филологии и с блестящим будущим молодой аспирантки, которое являлось тонким намеком в каждой ее статье. Скоро намеки Миле надоели. Она, профессорская дочка, бросила аспирантуру – села за роман и тут всякий сдался бы, прочитав хотя бы одну главу. Нет, никто романа не брал. Мила стала много курить и решила родить без мужа. Тут-то Димитрий Иванович ей и помог, но не сам, а сосватав на эту роль Валю Каца, женатого на законченной алкоголичке. Так говорил сам Валя Кац, прибавляя таких подробностей, от которых Димитрия Ивановича слегка коробило (ну нельзя же так откровенно):
– Тридцатник едва разменяла, а вместо зубов, …, уже проталины. Когда женился, думал – в борще утону, так нет: рожать не хочет, дома три кошки. Суки такие с умственными отклонениями.
Знакомство состоялось на квартире Димитрия Ивановича: семейный ужин с коронным блюдом – карп, фаршированный китайским ранетом и миниатюрным луком, – перешел в полумрак дозволенного разврата. Трамвай, как всегда, звенит в душном Новом Орлеане.
Вскоре Мила забеременела и счастливый Валя Кац, имея такую причину, развелся с блаженной любительницей кошек. И женился на Миле. В дружбе Димитрия Ивановича и Милы наступил перерыв, лет, пожалуй, в двадцать пять. В этом перерыве родились их необщие дети, потом пошли такие же внуки и общая трудная российская старость: дорого стало жить, и подлость как-то выпятилась изо всех щелей отечества.
Лет пять назад они вдруг снова встретились: нечаянно, на выставке скульптора Мураняна «Счастлив твой бог!». Муранян – большой знаток римской империи, ее меркурианства. Встреча вышла теплой, Димитрий Иванович и Мила в растянутой годами дружбе ушли от намеков плоти, но эпитет «гений» их завораживал, как и прежде. Они аккуратно заходили в примерочную словесного искусства, где всякий видел в зеркале свой истинный размер. С тех пор дня не проходило, чтобы не соприкоснулись их души – голые землекопы. Телефонные разговоры были редки. Им Димитрий Иванович и Мила предпочитали электронную почту. Доверяли друг другу все: бытовые неурядицы – собственные и детей, впечатления от литературы, критиковали и восхищались общими знакомыми. (Димитрий Иванович был более откровенен, а Милочка, петляя в житейском складе, придерживала коней).
Мила, Эмилия Ревкович, стала называть Дмитрия Ивановича Димитрием недавно, в письмах. Доверительно. Знак. Димитрий Иванович, жизнь понимал через лексему и ее способность к вариативности, к изменчивости от контекста. Примерно также понимала ее и Мила. Бывали в этой переписке свои нечаянные кошки. Их изгоняли быстро. Цена вопроса – дружба – была высока. Смиряясь друг с другом, обходили неудобные слабости. У кого их нет?
Пожалуй, был один случай, который с дружбой ну никак не вязался. Так, пустяк, зато малоприятный. Из разряда недоказуемых, потому особенно гадкий. Димитрий Иванович зашел в редакцию толстого журнала за гонораром. Ему причиталось три тысячи за статью о Гайто Газданове.
Редактор, встретив его в коридоре, вдруг набычился нагло и произнес:
– Сегодня только ленивый не пишет о встрече в пустыне. Хватаются за Марию Египетскую, не чуя слезы льва.
Димитрий Иванович промолчал – редактор все-таки, кивнул головой и поспешил в бухгалтерию. Как-то неласково, так показалось Димитрию Ивановичу, смотрела на него Виктория Александровна, редакционный бухгалтер. Вернее, не смотрела вовсе, сурово листала ведомости. Раньше улыбалась и спрашивала о творческих планах. Теперь же:
– Распишитесь здесь.
Больше ни слова, в двадцатых годах такое поведение называлось – замком по морде. Димитрий Иванович покинул редакцию с нехорошим чувством. Лев с Марией Египетской не отпускали его, накручивали и без того накрученные нервы: кому? кто? зачем?
Последний вопрос – самый глупый. Первые два – поумнее будут. Дело в том, что, уверовав после смерти жены, Димитрий Иванович восхитился историей о встрече в пустыне старца Зосимы и подвижницы Марии Египетской, перечитав Лескова и насмотревшись на иконы, он захотел написать эссе об этой встрече. И никому он об этом не говорил, только Миле.
Откуда же ему было знать, что редактор толстого журнала сам заинтересовался семантикой данной встречи. Почему же Мила, голубчик, друг и т. д., наверняка зная об этом интересе, редактор был и ее знакомым, не открыла Димитрию Ивановичу чужих вероломных планов на пустыню? Вопрос второй: кто же сообщил редактору о замысле Димитрия Ивановича, запрятанном надежно, в самые сокровенные думы и письма? Выходит, Мила сказала? Нет, не может быть, это редактор просто вперед обижается, на всякий случай.
Ничего не сказал Димитрий Иванович Миле про внезапный холод в редакции, переписка их продолжилась, история с подвижницей и Зосимой забылась, затянул ее, выпустив тысячи словесных побегов, эпистолярный плющ. Жизнь продолжается: слова, подражая воробьям, летают от точки к точки. Безвозмездная игра слов.

***
Димитрий Иванович, поговорив с Милой по телефону, утешился отчасти. Утешившись, он съел два мандарина и половину груши, размышляя о своей жизни, которая, в сущности, удалась. Он выжил, не спился, он все еще нужен кому-то в этой стране, презирающей гуманитарное знание. Как однажды сказал Димитрию Ивановичу один просвещенный большой человек, отстегнувший денег на конференцию «Рукописи Пастернака. Попытка прочтения»:
– Вы же не Пастернак, да? Вас почитаешь если, то поймешь, что все по Марксу действительно, туда – сюда. Хотите пари?
От пари Димитрий Иванович тогда отказался, предпочел выпить с олигархом. И забыть про него. Бог с ним, с большим человеком. В России надо жить долго, чтобы…
Димитрий Иванович вернулся к приятным размышлениям: его статьи публикуют в научных сборниках. Изредка – но публикуют! Но какие! Скольких знакомых уже нет в живых. Ушли в могилу поэт Торопецкий и прозаик Славин – мелькнули в печати крючковатыми талантами, не удержались в стойке. И жена – тоже не удержалась, похоронил. Не знал Димитрий Иванович, что тоска по жене сделает его жизнь такой уязвимой и нервной. Все время хочется дремать, будто не выспался. Тут Димитрий Иванович действительно задремал. Услышав, как ветер дернул открытое окно, как разошелся среди домов чей-то уличный крик, он провалился в сон.
И снилась ему коробочка с секретом. Вертит он эту коробочку в руках и никак не может открыть. Злится, бросает и видит: Валя Кац, Милочкин муж, открывает международную конференцию: кругом слависты мерцают, поражая Димитрия Ивановича изяществом европейской осанки. А Валя Кац машет ему и кричит глухим голосом – как из бочки:
– Ты что, охренел? Ты зачем Милке про Соколову рассказал? Это тебе не Мария Египетская, подожди. Я-то думал, что ты понимаешь, а ты не понимаешь, Дима. Теперь жди, когда тебя кушать будут. Приятного всем аппетита!.. Бонжур…бонсуар…су…ар...
Димитрий Иванович вспотел и проснулся. Ворона кричала на дереве, которое росло напротив окна. «Нехорошо», – подумал он и взял себя в руки. Включил компьютер и открыл почту: письма от Милочки не было. Дружба как-то сразу вдруг отдалилась и там, на безопасном расстоянии, пропала вся.
Выходит, пора ужинать.
Ставя в микроволновую печь тарелку с посиневшей рыбной котлетой, Димитрий Иванович вспомнил гнилого, увязавшегося за ним на улице:
– Идет за мной, лицо – одна натянутая морда. Не рожа, не рыло, именно морда.