m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Category:

Два письма к студентке-заочнице. Письмо первое

"Дорогая Маша,
боюсь, что существенной пользы от меня будет мало. Видишь ли, Бродский -- поэт весьма сложный и к тому же плодовитый. Я не могу сказать, что читал все им написанное, а из того, что знаю, мне опять-таки не все интересно и понятно в равной мере. Для того, чтобы по-настоящему разобраться в творчестве поэта непростого, нужно читать по стихотворению в день, думая над каждым словом и держа в памяти "темные образы". Рано или поздно, под действием некоего озарения смысл смысл таких "темных мест" проясняется, все становится на свои места, и убеждаешься в том, что затраченные умственные усилия были не напрасны, ибо в этих "трудных" строках открывается какая-то новая (и нужная) истина. (Это, кстати, относится и к другим "трудным" поэтам -- Пастернаку, Мандельштаму, Цветаевой.) Но для такого разбора поэтики Бродского сейчас просто нет времени. Наверное, было бы полезно посидеть и почитать его стихи вместе, но увы... Поэтому посылаю тебе:
1) во-первых, перепечатку вступительных статей из американского издания "Остановка в пустыни". Их автор укрылся от излишнего внимания "литературоведов" с Лубянки под псевдонимом "Н.Н.", но по-моему, это -- А.Г. Найман (автор книги "Рассказы об Ахматовой"). Впрочем. полной уверенности в этом у меня нет <...>
2) книжку Ефима Эткинда, где ты найдешь почти полную стенограмму этого скандального процесса;
3) ну, и наконец, в-третьих, мои "собственные " впечатления, воспоминания и соображения".
P.S. Книжка Эткинда -- чужая. А посему могу предоставить ее в твое распоряжение лишь на некоторое время.
P.P.S. Вижу, что на переписывание статей из "Остановки в пустыне" у меня не остается времени. Поэтому посылаю книгу "в натуральном виде", но тоже лишь на время. Извини.
По той же причине (мало времени до поезда) излагаю весьма сумбурно "пункт третий" своего послания.
Я не помню, в каком году я познакомился с Иосифом. У нас к тому времени уже сложилась своя богемная компания, в которой он поначалу оказался новичком, т.к. был лет на пять моложе нас. Но вероятно, мы показались ему интереснее его сверстников. Нельзя сказать, чтобы его ранние стихи нас сильно поразили. Мне казалось, что он откровенно подражает переводам из новых английских и американских поэтов. (Были тогда две популярные в нашей компании книжки, изданные еще до войны, -- "Антология новой английской поэзии", составленная Б. Томашевским, и "Американские поэты ХХ века", под ред. М. Зенкевича и И. Кашкина. В этих переводах, не всегда удачных, мы находили то, чего не было в пресных хрестоматиях сталинской средней школы, -- свежие образы и острое видение мира. Но нам тогда казалось, что для обновления средств русской поэзии есть источники более подходящие.)
В общем, на первых порах с Иосифом примерно так дело и обстояло. Замечательная поэзия англичан и американцев открылась ему в подлиннике лишь позже.
Но сейчас, оглядываясь назад, я не нахожу ничего порочного в его тогдашних увлечениях. Порочной была скорее наша культурная изоляция от остального мира. Ведь даже наш величайший национальный гений -- А.С. Пушкин всю жизнь отзывался на чужую поэзию, всю жизнь ему сопутствовали: из французов, в молодые годы, Парни, Вольтер и т. п., в зрелые годы, более тонкий и глубокий А. Шенье; из англичан -- Байрон, а потом Шекспир и поэты "Озерной школы", которых, кстати, тот же Байрон считал своими заклятыми врагами. Назовем еще Ариосто (его влияние различимо в "Руслане и Людмиле") и Данте. Так что, повторяю, нет никакого греха в попытках синтеза культур национальной и мировой. И этот синтез Бродскому блестяще удался, и это случилось у него довольно рано. У меня до сих пор к числу любимых относится стихотворение, написанное им в 22 года -- "Ты поскачешь во мраке..." Во-первых, это замечательный опыт на тему "сверхъестественного" ("...потому что не жизнь, а другая какая-то боль приникает к тебе"); во-вторых, все это вместе можно считать единым, синтетическим образом в романтическом стиле:
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
Из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет,
Кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес,
По застывшей траве, мимо черных кустов.
Приближается лес.
Это навеяно, в первую очередь, "Лесным царем" Гете-Жуковского, но "еловая готика", помимо поразительной точности определения, отсылает еще к романтическому изобразительному искусству, а "прекрасный рояль", "неволей иль волей" вызывает в памяти "Лесного царя" Шуберта, а может быть, и баллады Шопена. Вспомни еще эссе Цветаевой о двух "Лесных царях". Так вот -- способность немногими словами вызвать целую толпу ассоциаций -- это примета настоящего высокого искусства...
Ну, Бог с ним. Поговорим о другом. Я хочу обратить твое внимание на ту особенность его поэзии и его личности, которая мне особенно близка. Для меня очень важно, что Иосиф был и остается петербургским поэтом и человеком петербургского воспитания. В одном из своих эссе, написанных по-английски, он замечает вскользь, что в детстве фасады домов этого города рассказали ему о древних египтянах и греках больше, чем страницы учебников. Я аж вздрогнул, когда прочел это. Точь-в-точь такое происходило когда-то и со мной.
"Я заражен нормальным классицизмом", -- пишет он о себе с легкой усмешкой. И заметь, хотя, говоря формально, его поэзия есть скорее модернистский феномен, но и с традицией он связан нерушимой и очень глубокой связью. В отличие от большинства поэтов его поколения, он очень строго относится к строфике. Другие -- тянут бесконечную цепь катренов (четверостиший), пока не выговорятся. У Бродского "архитектура" стихотворения достигает иногда головоломной сложности, изощренности и даже "пышности". В этом отношении он себе поблажек не дает. И не видно ли даже в этом влияния петербургской архитектуры? Более того, для него иногда бывает важным даже расположение строк в печатном тексте. Обрати внимание на стихотворение "Фонтан" ("Остановка", стр. 132). Мне кажется, что такая забота о графическом облике текста выдает в авторе человека, выросшего среди коринфских акантов, чугунных решеток и т.п. Но, правда, таких стихотворений -- и впрямь, несколько формалистических -- у него немного. Заметь еще -- в стихах о разных (довольно многочисленных) городах, где он побывал в последние годы, почти всегда присутствуют какие-либо архитектурные приметы места. Между тем, многие люди, вполне нормальные и отнюдь не лишенные образования, не замечают архитектуры даже где-нибудь в Венеции. Просто для этих людей много важнее другие проявления жизни. Иосиф же даже в маленьких городках Новой Англии (очень уютных и чистых, но похожих друг на друга, как две капли воды) успевает разглядеть ночью, из пролетающего автомобиля, то "белозубую колоннаду суда", то "часы на кирпичной башне". Подобная наблюдательность тоже, на мой взгляд, петербургского происхождения. Примеры можно умножить, но этим займись сама.
Я уж не говорю о петербургских, ностальгических реминисценциях, посещающих его в старинных, с вековыми традициями городах Европы. В Лондоне его внимание прежде всего привлекает "большая река" (понятно, какая другая река вспоминается ему при этом). Стихотворение "Декабрь во Флоренции" написано вскоре после вынужденного отъезда из отечества. "Это -- красивый город... Смерть -- это всегда вторая Флоренция с архитектурой Рая..." А вот последняя строфа:
Есть города. в которые нет возврата.
Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То
есть в них не попадешь ни за какое злато.
Там всегда протекает река под шестью мостами.
Там есть места, где припадал устами
тоже к устам и пером к листам. И
там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;
Там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,
на языке человека, который убыл.
А открывается это стихотворение эпиграфом из Ахматовой: "Этот уходя не оглянулся..." Речь идет о Данте, изгнанном из той самой Флоренции, где написаны строфы Бродского.
Ну, и так далее... Танюшка тащит меня на вокзал. Завтра поговорим по телефону и подумаем, что делать дальше.
Целую
Володя".
Сейчас почему-то вспомнила, что в последнюю нашу встречу Герасимов показал мне альбом с видами Петербурга 19 века. Так вот Литейный тогда был почти деревней.
На библиотечной карточке -- портрет Владимира Васильевича (1995 г.). Козявка над его головой -- эрдельтерьер Герасимовых. Кличку не помню, помню пел хорошо.
Tags: Петербург, Письма
Subscribe

  • Вечер для близких

  • "Романтизм перед лицом критики" и т. д.

    Сейчас в работе над вторым томом булгаковской библиографии — несколько десятков монографий и сборников, выпущенных в 1960 — 1970-е годы. Тех, в…

  • Наедине с домом

    Скоро начнется привычная рабочая жизнь: ежедневные поездки из Подмосковья в Москву, искания в библиотеках и архивах, встречи с друзьями. Три месяца…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments