m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Суханов и другие. (В гостях)

Время застряло в лифте. На ступенях, всевидящая и бесконечная, стоит, прислушиваясь к обрывкам застолья, мертвая тишина. Глухо разбегается по тонким стенам трехэтажного дома беспокойная жизнь квартиры номер пять: бу-бу-бу и вдруг – отчетливый пьяный женский выкрик, с подтекстом:
– Ой, где лупа? я в театр собираюсь.
Хохот. Звон. Внезапное затишье. Следовательно – разливают.
За окнами дождь. На часах почти ночь.

В квартире номер пять забыли про тонкие стены, про комаров, летящих на тепло из раскрытых окон. Компания собралась разномастная. За столом сидит Суханов и жует зеленый лук. Суханов – актер. Недавно он снялся в картине о Брестской крепости. Исполнил роль второго плана – сыграл рядового Прыскуна. Получил хороший гонорар, отдал его жене и на две недели (минимум) ушел. Запил. В который раз. Напротив Суханова – черноглазая Тоня с синяком под глазом, дочь вора в законе и «фея кремлевских дубов» (так она, знакомясь, обычно представляется), ей пятьдесят пять вчера исполнилось, синяк тщательно замазан и запудрен, но все равно читается французский импрессионизм: Дега, Дега, пастельный голубой. Тоня вчера подралась с невесткой из-за голубцов. Невестка сказала:
– В соусе воды много.
И понеслось. На широкой Тоне сейчас нет ничего, кроме белого лифчика. Ей жарко и все свои. Из туалета выходит Леня, журналист на пенсии, это он принес к водке два пакета белого вина. До вина так и не дошли, водки много, закуска – отменная: сало, капуста, лук и Тонины голубцы. Леня обижен на хозяйку квартиры, он ей свою повесть еще зимой дал почитать, ненапечатанную пока вещь, называется «Палуба между двумя партами». Леня год ее обдумывал, потом три месяца обдуманное воплощал. Старательно, с небольшими перерывами. Повесть – о детстве в Астрахани, о первой Лениной любви. И что хозяйка? Пьет, курит, шутит, с Сухановым многозначительно помалкивает. Про повесть – ни слова. У Лени тоже есть чувство юмора. Он говорит, стоя в дверях кухни:
– За Бакина еще не пили, надо за него выпить. А?

Бакин – это муж Гали, который повесился в прошлом году. Галя тоже здесь, голос у нее мягкий, но сильный. Она и так, без воспоминаний о муже, на нервах вся. На работе у нее – швах. Режиссер ТЮЗа, экономя театральный бюджет, взялся за осветителей: вчера он предложил Гале уйти на пенсию. А она тридцать лет на сцену свет давала, во всех тюзовских программках написано: световое оформление – Галина Бакина. Лицо Гали сейчас пятнистое. От выпитого, от слез. Довели человека, совсем прижали. Даже в гостях.

До выхода Лени из туалета было вот что: хозяйка квартиры не обнаружила на подоконнике, в соломенной вазе, увеличительного стекла, которое всегда здесь лежало – хранилось в сатиновом, вышитом гладью, старинном мешочке.
– Верни, Галя, увеличительное, – сказала хозяйка.
– Нет, ну ты подумай, я его в глаза не видела, а ты – верни. У меня своих два. Хочешь, одно подарю?
Тоня, держа правым глазом крышку от бутылки с хорошим названием «Завалинка», засмеялась:
– Лупоглаз!
Хозяйка смотрела на Галю грустно:
– Солонку серебряную, подарок Анны Львовны, ты в феврале прихватила?
Глаз Тони ослаб, крышка от «Завалинки» выскочила, отпрыгнула легко.
Галя ушла в комнату. Искать увеличительное, наверное.

– Галька, куда? – спросил, слегка повернув голову в сторону темного дверного проема, Суханов.
Тоня чинно, как бы нехотя, взялась за рюмку, подмигнула хозяйке и взвизгнула (это Суханов вытянул руку и вилкой ткнул полную Тонину руку):
– Ой, где моя лупа, я в театр собираюсь.
Суханов сделал из зеленого лука усы, приставил к своему лицу и, удерживая луковые усы носом, промычал:
– Никому никогда не дано узнать никого.
Хозяйка тут же продолжила:
– Все мы приговорены к пожизненному одиночному заключению в собственной шкуре.
– Поняли, Леди? – хором сказали хозяйка и Суханов, глядя на Тоню.
Тоня подняла рюмку:
– За джентльменов удачи!
Суханов захохотал, луковые усы рассыпались. Один ус, зацепившись за карман рубашки, задержался углом. Из комнаты послышался звон разбитого стекла.
– Галина рухнула, – заметил Суханов.
– Только не окно, – взмолилась хозяйка, – там стекло на честном слове держится.
– Пойду, посмотрю, – вызвалась Тоня, встала из-за стола.
Широкая грудь Тони в белом целомудренном лифчике, нещадный ее живот и бледно-розовые большие руки – все это, выдавив из кухни воздух, исчезло в темноте коридора.
– Перед мальчиками хожу пальчиками, перед старыми людьми хожу белыми грудьми, – пошутил Суханов.
– А где Леня? – спросила хозяйка.
– Леня в сортире засел. Упорствует потихоньку. Руку, наверное, на рулон туалетной бумаги положил и поклялся: не выйду, пока Достоевский меня преемником не провозгласит, – сказал Суханов и потянулся к капусте.
Захватив капусту рукой, Суханов понес ее ко рту:
– Разлапушка моя, квашенная.
Хозяйка спросила:
– Или это Тонька увеличительное звезданула? И солонку?
Суханов сосредоточенно жевал капусту. Хозяйка закурила. Продолжила о солонке:
– Анны Львовны, потомственной дворянки, подарок. Она музыку любила, ни капли в рот не брала. На майские в Москве – все на творческих рогах, выпивают недурственно, а в синяках – Анна Львовна. Полезла на шкаф – за иконой. Не удержалась на табуретке. Я ей говорю: «Анна Львовна, все вокруг пьют, а синяки вам достаются». Она с юмором была. Да, говорит, так получается и солонку мне подарила. Ты видел солонку? Красивая вещь.
Суханов налил себе водки (хозяйка головой покачала, мол, ей уже хватит):
– Я тут сон видел. Будто я – Мишурис Ян Иосифович. Ничего, да?
Задумавшись о своем, хозяйка тушила окурок в мельхиоровом листочке:
– Сон, что, про паспорт? Тогда не рассказывай, я тоже однажды во сне паспорт искала, проснулась – лежу на полу, одна сережка в ухе, а второй нет. Это Леня, друг старинный, ко мне приходил, после его визита я на полу проснулась: Леню одного пускать в квартиру нельзя. Придет с вином и что-нибудь туда подмешает, любит мальчик злые шутки.
– Ну его на хер, – ласково сказал Суханов,– ты дослушай. Мистическое перевоплощение: мне снилось, что я, Мишурис Ян Иосифович, то есть я точно об этом знаю. Откуда-то. При этом – сижу в берлоге. Зима вокруг суровая, а я, выходит, у медведей…
Совместив настоящих медведей и тех, из сна, Суханов оживился:
– Оказывается, медведи зимой не спят, они ходят, и свет у них в берлоге горит. И сидит там, в берлоге, такса. И стал я, Мишурис Ян Иосифович, переживать за эту собачку. Надо, думаю, медведям показать, что она – моя любимица. Кто ее обидит, тот трех минут не проживет. Решил таксу погладить. Глажу ее, а медведи вокруг ходят…

Пока Суханов и хозяйка продолжают на кухне затихающий пир, Тоня прижимает картонку к разбитому в комнате окну. Юркая картонка выскальзывает из Тониных рук, но Тоня упорно старается ее приладить к грязной оконной раме. Заплаканная Галина сидит на кровати хозяйки, разглядывает комнату:
– Сколько барахла, выбросить половину, а она держит. Кому нужны все эти коробочки и коробки? А это что? Зачем ей столько старых газет?
Тоня, так и не справившись с окном и картонкой, спросила Галину – в лоб:
– А что твой Бакин? Ревновал или так, от водки?
Галина закрыла глаза и тихо запела:
– В Шуе в мае возле сваи
Трезвый сыч с тоски подох,
А другой пьет ром в Валдае
И беспечно ловит блох…
Как дальше-то? Не помню. Короче, с пьяных взятки как с козла…
– А, – сказала Тоня, – от водяры полез Бакин.
Галина включила настольную лампу, стоящую на трехногом столике. Взяла со стола записную книжку хозяйки и открыла на середине. Сказала:
– Каракули какие-то.
Закрыла книжку. Посмотрела на Тоню. Тоня прятала в лифчик фотографию актера Смоктуновского. Отвечая на Галин взгляд, Тоня легко призналась:
– Люблю его. Лицо такое… особенно в профиль.
Галя встала с кровати, медленно двинулась на кухню. В коридоре она снова заплакала. А когда появилась на кухне, спросила хозяйку:
– И что здесь делает эта толстая баба?
Суханов сказал:
– Галь, ты что? Это же наша Антонина.
Через минуту в кухне появился Леня со своим вопросом про Бакина.

– За Бакина еще не пили, надо за него выпить. А? – спросил Леня.
– Выпьем, – поддержала Тоня. – Холодно, это от окна сквозняк.
Она почти застегнула на своей большой груди малиновую кофту, одна пуговица только не давалась петле, застревая в Тониных пальцах.
Леня полез в спортивную сумку, достал оттуда пакет с вином, поставил его на стол.
– Принимаю вызов? – спросил у самого себя Суханов.
– И мне налейте, выпью, – почти прошептала Галя.
Леня, разливая вино по чашкам, не утерпел:
– Эх ты, хозяйка, стаканы прячешь. В прошлый раз еще были, граненые, где они? Стиль питейный не блюдешь. Нехорошо, матушка, скверно.
Бродила в Лене крепкая злость: что же повесть, «Палуба между двумя партами», так плоха, что о ней надо так вызывающе молчать?
Хозяйка, не замечая Лениной злости, сказала:
– Суханов, ты знаешь, вдова Мандельштама сказала про Цветаеву – «удивительное сочетание неистовства и равнодушия». К людям, которые в данную минуту не нужны или мешают чувствам пировать – упиваться любовью, заброшенностью, неудачами. Я почти дословно ее сейчас цитирую. Понимаешь?
Суханов ничего не успел ответить. Собирая слова для ответа хозяйке, он растерянно смотрел на чашку с вином так, будто она уже пустая. Суханов произнес:
– Сойтись…трудно… даже на словах.
И замолчал. Хозяйка стояла у раскрытого окна, приложив ладонь к оконному стеклу.
Забыв про Бакина и про питейный стиль, Леня приник губами к пакету с вином, решив, что настал момент – надо сбить к чертям чужую высокомерную планку. Выпив, Леня рванул на личности:
– Конечно, была такая мода в 20-х годах века прошлого. Надо сказать, и нынче она бытует. В иных домах. Некоторые думают, что можно гостей позвать, а потом бессовестно демонстрировать им свою отдельную жизнь, мелкое свое высокомерие, пренебрегая законами гостеприимства. Я все сказал.
Леня умолк, любуясь торжеством справедливости. Вид у него был испуганный, себя не спрячешь.
– Ну, ты позвонишь насчет повести? – спросила хозяйка.
– Куда он денется, – вздохнула Тоня и добавила – неожиданно трезвым голосом:
– Свистелка.
Леня взялся за свою спортивную сумку, накинул синий ремешок на плечо. Потом, вспомнив про второй пакет с белым вином, медленно опустил сумку на пол. Достал второй пакет:
– Вино я оставлю, учитывая присутствующих здесь дам.
– Дамы тоже уходят. Идем по домам, – сказала Галя и попыталась встать.
Тоня спросила:
– Суханов, прогуляемся по Тверской?
Суханов погрозил Тоне пальцем.
Повиснув на Ленином плече, Галя с трудом держала равновесие. Тоня почти исчезла в темном коридоре. Хозяйка, оторвавшись от холодного оконного стекла, крикнула ей вслед:
– Тоня, подопри Галю с другой стороны. Слышишь?
– Сама дойдет, ничего, – послышался Тонин голос из коридора.
Хлопнула дверь. Это Тоня ушла.

– Нет, не могу, – сказал Леня.
Он слегка подтолкнул Галю к стулу, и она тут же на него опустилась – руки висят, ноги, как челка пионерская, на одну сторону сами зачесались. Глаза – детские. Леня намочил полотенце и положил его на Галино пятнистое лицо.
Суханов посмотрел на хозяйку:
– Оставь Гальку у себя, пусть выспится.
– А ты? – спросила Суханова хозяйка.
– Я дойду, мне близко.
Неушедший Леня подошел к столу и взялся рукой за пакет с вином, за тот, который так и не открыли.
– Забирай и иди, – скомандовала хозяйка.
Леня сунул пакет подмышку и, сбросив с лица Гали мокрое полотенце, сказал:
– А то ей дышать нечем.
В квартире номер пять снова хлопнула дверь. Леня ушел, без сумки. Сумку он забыл.

– Подожди, не уходи, – попросила Суханова хозяйка.
Суханов встал. Посмотрел на себя, стряхнул на пол луковый зеленый ус, улыбнулся хозяйке:
– Иду на воздух. Ждите сигнала сверху.
Суханов исчез в темноте коридора. Хозяйка прислушалась: вот сейчас снова хлопнет дверь. Но было тихо. Дверь молчала. Рот Гали открылся, она робко захрапела.

У метро «Маяковская» Суханов остановился. Он увидел старика. Старик сидел на ступенях. Рядом с ним стояла, внимательно глядя на Суханова, черная такса.
– О! – сказал Суханов.
Он опустился на ступени, сел рядом с таксой. Старик достал из матерчатого мешка липкую бутылку. Протянул Суханову. Тот взял и выпил, хотя чувствовал: это – лишнее. Старик тоже выпил из липкой бутылки, поставил ее на ступени, такса понюхала сухановскую брючину - села, доверительно прижавшись боком к ноге Суханова.
– Я газ включил, – сказал старик, – пусть они первые сдохнут, а я потом.
– Зачем? – отрываясь навсегда от холодных ступеней, успел спросить Суханов. И услышал, как кто-то ему ответил  его же, сухановским, голосом:
– В какие-то моменты жизни человек внутренний совпадает с человеком внешним. Иначе – нет его, человека. Не верь старику, это он скрывается от собственной темноты. Он мог бы включить, но не включил.
Старик звал Суханова и не дозвался.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Чужой

    Чужой Осенью в лесу тихо. За тишиной – столько расстояний. У всякого расстояния свой мотив. У всякого мотива своя глубина. Глубина, спрятавшись в…

  • Что хрупко, то бьется

    Что хрупко, то бьется На Вальке, получается, свет клином сошелся. Плюнула старушка-колдунья, для уточнения ворожбы, Вальке на плечо. Валька,…

  • Иванов приехал в Ялту

    Иванов приехал в Ялту В детстве Иванов в Ялте не был. В молодости хотелось, но было некогда. Пока Иванов учился на физмате, пока, легко женившись…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments