m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Море на балконе

МОРЕ НА БАЛКОНЕ
Опять звонил Крышкин, приглашал на выставку Ларионова. Хорошо, что звонит, не забывает. Чудо получается из ничего: огурцы распустили в ящиках свои нежные усы. Я сказала Крышкину:
– Пойдем, но не завтра.
Крышкин еще проявится – июнь только начался. Выставка Ларионова будет до середины июля. Сейчас я курю на балконе.
На моем балконе – солнечная сторона. Я никуда не тороплюсь, знаю: еще есть время, чтобы придумать нового Крышкина. Навалом времени для чудес. Всегда придумываешь нового Крышкина, когда надо со старым Крышкиным общаться.
Криво как-то растет один огурец, самый слабый из всех. И усов у него нет. Слабый росток не дает усов, стесняется. Что-то там проклевывается из верхушки стебля, уже третий день проклевывается и никак не проклюнется. Какая-то дальнейшая жизнь. На стекле сидит большеногий комар: вот, сейчас забьется. Забился, замер опять. Зачем ему такие нелепые ноги? И столько? Не умеет он с ними быть, лучше бы ему крылья другие выдали, размашистые, тогда мучительные ноги можно заменить: вместо шести оставить две или три, покороче. Только я об этом подумала, как на балконное стекло сел другой комар, той же гигантской масти, но (клянусь!) о трех ногах. Я стала его рассматривать, где же остальные ноги? Куда делись? Наверное, оторвал комару ноги какой-нибудь бездельник-садист. Не буду прогонять увечного комара. Внизу, под балконом, идет человек и говорит:
– Если водкой не запасешься, замочу на …
На моем балконе – тайна всего живого открывается в побегах овощных культур. Разошлась широкими листами тыква – «Золотая груша». Здесь, на балконе, тишина обманчивая, примирительная: словно ты вознесся уже и ни в чем не нуждаешься. Будто города нет. Нет никакого Гофмана, с которым ты всякий раз, по поэтическому завещанию, идешь непременно до угла. Долой городские углы и то, что за ними прячется! Есть только солнце и неожиданная жизнь огурца в темном ящике, в хорошей специальной земле. Ты только слушаешь и смотришь. Зрение и слух. У одного, самого раскидистого и осанистого огурца, ус нащупал старый мельхиоровый соусник, нежно и цепко обвил мельхиоровую ручку. Сочетание получилось нездешнее, замки Луары. На соуснике выбиты слова: «Гребцу-активисту т. Кисиль П. ДСО “Самолет”, 1938 г.».
Кисиль П., гребец-активист, это моя бабушка – мастер спорта по академической гребле. В 38-ом она была молодой, моложе меня, сегодняшней, лет на десять. За память о бабушкиной молодости держится изумрудная завитушка – ус огурца.
Соусник, почернев, стоит здесь много лет, в нем лежат коктебельские ракушки. Когда сын был в Коктебеле, он собирал их на диком пляже. Почти все ракушки – не целые. Из таких ракушечных плоскостей мы с сыном делали море на картоне: пластилиновые волны, песок пластилиновый, на нем – галька и ракушки в смертельном разрезе таинственного нутра. Эти, что в соуснике, остатки, голландский натюрморт. Море, где же ты?
Море шумит между веком прошлым и нынешним, в первой поездке с сыном в Коктебель. На коктебельском пляже сын увидел нудиста и закрыл лицо руками, но так, чтобы я видела, как ему смешно. Сын – гегельянец. С пеленок таков.
Нудист, старик с музыкальным профилем, выразительно некрасивый, смотрел сразу тремя глазами. Двумя глазами он смотрел неизвестно куда. Третьим глазом, который на затылке, старик, не мигая, разглядывал галечный пляж и железную будку с надписью «Алые паруса». Будка-ящик, закрыты ее окна, отдыхала замкнуто, намекая на бессмысленность всякого оголения. Старику безразличны намеки будки. Нудист, прикрыв надежным веком свой третий миндалевидный глаз, тихо, руки в боки, следует вдоль моря, наслаждаясь минутой жизни. Тикают наши часы.
Я докурила, куда приткнуть окурок? Опять некуда. Кладу окурок в пустой керамический горшок, он служит мне временной пепельницей.
На сером кирпиче балкона, на том, который с надписью карандашом «Валя +», обвисла покинутая паутина. Внезапно на ящике с огурцами появляется паук о восьми раскидистых ногах, крепкий, как хозяин. Паук это – известие, письмо. Начинаю читать, гадая на каждой строчке. Сбиваюсь тут же. Собаки влетели в нижнее, подболконное, пространство. Спрыгнув с гогеновских полотен, они, тявкая беззлобно, по щенячьи, загнали рыжего на старое дерево. Загнали и не уходят, виляют хвостами. Рыжий сидит на толстой ветке, пружинит лапой. Соседский ласковый кот.
Паук исчез, только что был, и нету. В старом аквариуме растет базилик: внизу дренаж, потом земля. Намекает на псалмы Давида душистая трава, ее запах едва уловим. Пока. Но потом, когда базилик закустится, я узнаю тебя сразу, мой веселый Крышкин. Я пою: «Всевышнему рукоплещите, народы…»
Аквариум когда-то стоял в комнате сына. У сына в детстве было воспаление среднего уха, тяжелое. Ох, и было же слез. Для радости, чтобы отвлечься от среднего уха, я тогда купила аквариум. Нашла ему место на стеллаже. Придумав наскоро водный пейзаж, запустила в него угловатого телескопа и морковных вуалехвостов. Но микроклимат в аквариуме не создавался. Первым, приложив плавники к чешуйчатой груди, из аквариума выпрыгнул бархатный телескоп, слипся на полу и замер. Потом настала очередь морковных вуалехвостов. Они просто исчезли: от вуалехвостов не осталось никаких следов, нигде, ни в воде, ни на суше. Аквариум опустел, среднее ухо сына пошло на поправку…
В комнате звонит телефон. Снова Крышкин? Нет, это Митя Лирский. Митя – журналист, пишет о культуре, Лирский – его псевдоним, на самом деле Митя – Петренков. Зануда, большой любитель правды, Митя все ставит ребром: отношения с родителями, состояние отечественных архивов, идеологическую безнравственность власти и горестную историю собственной тяжелой болезни. У Мити с детства одна нога короче другой. И слабое сердце.
– Але, – кричит Митя в трубку, – ты меня слышишь? Слышишь меня?
– Да, – говорю, – отлично тебя слышу.
– Ну привет, – успокаивается Митя и спрашивает:
– Что делаешь?
– На балконе курю.
– Куришь. Курить вредно. Слушай, я с вопросом к тебе. Ты вообще слыхала, что у нас с архивами творится? Ты в курсе, что архив Куприна до сих пор не описан?
– Слыхала.
– Она слыхала, – иронизирует Митя. – Тебя что, не волнует проблема доступа к архивным фондам? Не волнует, что ты и четверти не знаешь того, что могла бы знать? А?
– Митя…
– Не оправдывайся, – перебивает меня Лирский, – я сейчас к тебе приду. Точнее, уже пришел. Выходи на балкон. Видишь меня?
– Вижу, – говорю я радостно, а про себя думаю: «Надо было с Крышкиным на Ларионова пойти, Лирский сейчас опалит все живое своим занудством, некуда бежать».
Открываю Лирскому. Он стоит, тяжело дышит. Жарко на улице, а у Мити сердце. Протягивает мне пакет:
– Принимай подношение. Там, в пакете, абрикосы и сок. Ну, чего таращишься? Бери пакет, говорю.
Беру пакет. Митя оглядывает мое пространство:
– Где кондиционер? Нету до сих пор?
– Нету, нету.
– Эх ты, честная интеллигенция, – говорит Лирский и идет на балкон.
Я – на кухне, мою абрикосы. Слышу, Митя кричит на балконе:
– Иди сюда. Быстрее давай.
– Иду, – кричу в ответ, а сама ищу тарелку для абрикосов, поглубже. Оттягиваю приближение к Лирскому, но это бесполезно:
– Ты чего там застряла?
Иду, несу впереди себя блюдо с абрикосами. Лирский стоит на балконе, в руках у Мити чернеет соусник. На мельхиоровой ручке – остатки изумрудного уса. Говорим одновременно. Я:
– Мить, ты зачем у огурца ус оторвал?
Он (потрясая соусником):
– Ты знаешь, что это?
– Это соусник, Лирский, мельхиоровый. Моей бабушке его вручили на соревнованиях. Вон, сбоку надпись. Прочти.
– Надпись я прочел. Мельхиоровый, говоришь? Темная ты, мать, хоть и про Булгакова пишешь. Ты хоть знаешь, чей это соусник?
Я, обидевшись на «темную мать», говорю:
– Мой.
– Это – само собой. Ты клеймо видела?
Лирский поднес к моему носу овальную ножку соусника. Я посмотрела на ножку, на ней действительно стоит клеймо: медведь на задних лапах и слова – A. Krupp Berndorf.
Митя, снисходительно на меня глядя, сказал:
– Я пошел в ванную комнату. Зубная паста у тебя, надеюсь, есть? И губку тащи для мытья посуды. Которая помягче.
Лирский, усевшись на край ванны и выдавливая на соусник зубную пасту, тер его поролоновой губкой. Тер и рассказывал: начал с Артура Круппа и с Берндорфского завода металлических изделий, что в Нижней Австрии был открыт (соусник – оттуда), а продолжил про Альфреда Круппа. Митя тер соусник и говорил об изобретенном на производстве Круппа бесшовном колесе для железнодорожных составов, про кузнечный паровой молот «Фриц», про то, что у Альфреда Круппа случались затяжные депрессии, что "пушечный король" Крупп любил писать письма и вообще был графоманом.
Некоторое время я покорно слушала Митю, но рассказ Лирского не кончался. Мне надоело стоять в дверях туалетной комнаты и, глядя на Митю, преображавшего соусник с помощью зубной пасты, слушать про династию Круппов.
– Митька, – прошептала я весело, – а все-таки хорошо, что я за тебя замуж не вышла.
Тут в комнате снова зазвонил телефон. «Только бы Крышкин», – подумала я и бросилась к телефону. Звонил сын. У них там, на даче, кошка окотилась. Жена сына спрашивала: не возьму ли я одного? Еще чего. Пусть дачники разбирают. Или все же взять? Рыжего.
– Рыжих нет? – спросила я у сына.
– Есть, по-моему, пятнистый. Но ради тебя он вырастет рыжим, – ответил сын.
Сошлись на том, что я подумаю. Надо с Лирским посоветоваться.
Входя в ванную комнату, я (зачем-то) крикнула:
– Митя, прошу совета!
Лирский сидел на краю ванны, держась за нее холодными от воды руками. Я решила его поцеловать и поцеловала в висок, думая, что мельхиоровый соусник, помолодев, стал похож на волшебную карету.
– Как новый, – подытожил Митя.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments