?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: дети

Сточные воды, дамы и господа
m_v_dmitrieva

Полуденные часы потратила на составление письма — коллективного заявления жильцов нашего дома, предназначенного для регистрации в высоких инстанциях. Связана эта треба с тем, что подвал нашего дома в течение вот уже двух  с лишним лет регулярно подтапливает сточными водами (проще говоря, под завязку заливает дерьмом).  

Сначала коварная игра труб с фекальным содержимым случалась  раз в месяц. 

Но с января сего года гадкая сфера дерьма разошлась и угрожает. Нет спасения в простой арифметике — сколько нажили, стольким и дышите: два, а то и три раза в месяц, настигают жильцов фекальные массы. Машина, способная откачать дерьмо, приезжает все реже. Неделями не приезжает. У соседа сверху недавно родилась двойня. А подо мной, в квартире на первом этаже, заходится еще один младенец. 

Что скрывать, трудно войти в эту говенную тему. Твой личный «терпеж» совпадает с нежеланием тратить время жизни на то, что оплачено из твоего, легкого на отдачу, кармана. Но деньги, перечисленные в АО «Ильинская управляющая компания», видимо, не совпадают с рабочими планами ее основателей. Планы широкие у основателей. Слишком невероятные.

И вот уже как-то совестно подходить к унитазу. С января сего года — два раза в месяц, как отдать, система канализации впадает в аварийное состояние. Не накручиваю, чего там, много проблем у родины. Но младенцы, инвалиды, астматики,  а также их родители и просто граждане этой страны, живущие в нашем доме номер десять, не спят.

Read more...Collapse )

Муть и дрянь, суровые старухи
m_v_dmitrieva
Недавно узнала из приложения к «Независимой газете»: умерла Инга Петкевич. Знакомое имя – слышала про нее что-то биографическое: «первая жена» и т. д., но книг Петкевич не читала. Смотрю на фотографию в газете – старушка в рядовой куртке, на фоне простейшего пейзажа. Средняя полоса, одним словом, удивить не может. Ищу про старушку в интернете – появляется красавица с миловидным лицом.

В женской миловидности иногда такое Богом прикормлено, что иному мужу до тонкости этой и под занавес не добраться. Простите, нечаянные и адекватные приверженцы властной системы – мужской, эта задиристость – не вам на память. Захватил меня человек: для себя начинаю его восстанавливать, как могу. Нахожу ссылки на детскую прозу и на книгу «Плач по красной суке». Текста «Плача…» в интернете не нахожу, но цитаты есть. Я их читаю (вместе с рецензией Виктора Топорова) и уже не отступаю от своего интереса. «Никому не прощу» – так подводит Топоров к прозе Петкевич. Я с этим подводом не согласна еще до чтения текста «Плача…».

Покупаю книжку за бесценок в интернет-магазине. Читаю. Еще крепче не соглашаюсь с рецензентом. Плач этот – слово о прощении: о Петкевич, о банальной Брошкиной – героине Петкевич, о стране, словами и подлостью лакейской затюканной, обо мне даже, так как я себя – не моя, конечно, заслуга – не только в глаголе вижу.

Современность красная, точно схваченная в главных, сучьих, чертах, и мне покоя не дает: «Сидим себе тихо. Работаем. Слушаем радио. Передача о Паганини. Все одно вранье. А голоса дикторов! В школе для дефективных детей уместны такие голоса, а больше нигде» (И. Петкевич. Плач по красной суке. С. 115).

Про чистоту коммуналок: «эта чистота воняет склокой, унижением, хамством и лакейством» (С. 85). Простые слова, Сизифов вечный труд. Россия– это темные, суровые старухи, это правда. Чище этой правды нет.

Про метафоры (не метаморфозы), следующие после детства: «Смерть матери, раннее замужество, рождение ребенка, развод, Новая свободная любовь… вторая, пятая, десятая, и понеслось, как поезд под откос, как лавина с горы, – падение безнадежное, необратимое, трагическое. И в то же время – элементарное, обыденное. Слезы не выжмешь. И мечется суматошно по жизни ошалелый и затравленный мартовский заяц, мечется в поисках любви и никак не хочет поверить, что нет любви в мире, где ее угораздило родиться. Нет и не может быть. <…> И вдруг мне очень захотелось надраться – вхлам, вусмерть, – это был единственный реальный выход из тупика, где мы все застряли намертво» (С.135).

Счастье, вот оно: тихий Федя-Дирижабль, который «как-то особенно пришиблен и покорен». Но не по силам тоскующим бабам тихое: «от волнения вся муть и дрянь поднялась со дна ее души» (С. 137).

В страшном застолье, на сто сорок второй странице, вдруг появляется живой зверек – тушканчик Эдик. Точка безумия героини "Плача...". Сумасшедшая деталь, привет от абсурда, который видит Инга Петкевич. Те же, кто сидел, лежал, существовал, трезвым или пьяным, в коммунальном пространстве, не видели себя в упор. Этот «упор», видимо, смутил рецензента. «…Я была чужая, потому что сознавала свое падение, я действовала сознательно. <…> Проблески сознания, которыми я владела, были непростительны. Меня обвиняли в цинизме» (С.148).