Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Сточные воды, дамы и господа

Полуденные часы потратила на составление письма — коллективного заявления жильцов нашего дома, предназначенного для регистрации в высоких инстанциях. Связана эта треба с тем, что подвал нашего дома в течение вот уже двух  с лишним лет регулярно подтапливает сточными водами (проще говоря, под завязку заливает дерьмом).  

Сначала коварная игра труб с фекальным содержимым случалась  раз в месяц. 

Но с января сего года гадкая сфера дерьма разошлась и угрожает. Нет спасения в простой арифметике — сколько нажили, стольким и дышите: два, а то и три раза в месяц, настигают жильцов фекальные массы. Машина, способная откачать дерьмо, приезжает все реже. Неделями не приезжает. У соседа сверху недавно родилась двойня. А подо мной, в квартире на первом этаже, заходится еще один младенец. 

Что скрывать, трудно войти в эту говенную тему. Твой личный «терпеж» совпадает с нежеланием тратить время жизни на то, что оплачено из твоего, легкого на отдачу, кармана. Но деньги, перечисленные в АО «Ильинская управляющая компания», видимо, не совпадают с рабочими планами ее основателей. Планы широкие у основателей. Слишком невероятные.

И вот уже как-то совестно подходить к унитазу. С января сего года — два раза в месяц, как отдать, система канализации впадает в аварийное состояние. Не накручиваю, чего там, много проблем у родины. Но младенцы, инвалиды, астматики,  а также их родители и просто граждане этой страны, живущие в нашем доме номер десять, не спят.

Collapse )

Щавелевый олень


Летний дождь выговаривал свое, небесное, всякому земному. В комнате включили свет. Сиамский кот, появившись на позывные хозяйки: «Быся, дружок, Быся, Быся…», засмотрелся на суматошный, от стола к потолку порхавший, объект. Заманчивое насекомое замирало и трепыхалось легко. Не для кого-нибудь — для теплого Быси.

У Веры Сажиной собралась привычная компания: чудак Семафорыч и Гайдуков с женой. Были еще дети, младшие Гайдуковы, Коля и Леля.

Получив на тарелке россыпь земляники, дети приняли земляничный сигнал. Землянику, слушая магические разговоры взрослых, ели медленно: «К морю повез, она — коньяк и шашлык, коньяк и шашлык… шрам на ноге… хенде хох, а она все: прости, прости…»

Вера Сажина вздохнула и посмотрела на детей:

— Человек красив до тех пор, пока не засвистит над правым его ухом внезапный щавелевый лось. Не шевель чужой щавель, а свой набери, да как хошь шевели… пошлость родины. Семафорыч, меня не посадят?

— Не лось, а олень: щавелевый олень, — поправил хозяйку дома Гайдуков.

Жена Гайдукова, Алла, сказала Коле и Леле:

— Доедайте, и в постель.

— Мам…

— Цыц, — вмешался отец Гайдуков.

— Ты самый у нас жестокий, — сказала Леля и посмотрела на маму.

Алла Гайдукова обняла мужа:

— Дети правду говорят.

— Мы правду говорим, — обрадовалась Леля и ударила брата по руке:

— Куды ж ты прешь, окаянный стервец. Не я ли дама пред тобой?

— Коза, — захныкал, оставшись без последней ягоды, Коля.

Семафорыч спросил, как бы сам себя:

— Почему эта девочка разговаривает, как свирепая чертыхайка?

Леля прищурилась сонно, потерла ладошкой нос:

— Семафорыч, дядя одинокий, ты для чего словами со мной дерешься?

— Какая взрослая выдалась нынче детвора. В лице Лели. Кусается, между прочим, небезобидно, — заметил тот и скорчил уморительную рожу:

— Бы-р-р. Быстро спать!

— Сказку нам кто расскажет? — спросил, сползая со стула, несчастный Коля.

Леля потребовала:

— Семафорыч, расскажи сказку про щавелевого лося, который свистит над ухом.

— Не лося, а оленя. Щавелевый олень завелся у нас, — улыбаясь, сказала Алла.

Семафорыч смутился. Посмотрел на Веру, на Гайдукова, на кота, торжественно смежившего веки. Конечно, никто ему не помог.

Гайдуков сказал:

— Это всего пять минут.

Хозяйка дома согласилась:

— Всего пять. Умеешь рассказывать сказки?

Семафорыч сознался:

— Умею.

— Ура, — робко сказал Коля.

Гайдуков предостерег:

— Семафорыч, помни, это, между прочим, твое терракотовое лето, бери оленя за его фантастические рога. Не шибко впивайся, мягче думай…

— За мной, Коля и Леля, — скомандовал Семафорыч.

Коля, не веря в то, что дядя чужой — сказочник лучше мамы, спросил:

— И руки мыть не надо?

— Надо, сынок, — ответила жена Гайдукова и уткнулась лицом в диванную подушку.

— Над кем смеетесь… — вздохнул, исчезая с детьми в бархате коридора, Семафорыч.

В коридоре Леля взяла его за руку:

— Не обижайся на маму: у нее за щекой вырос новый зуб, очень дорогой. В нем хранится дрессированный запас смеха.

— А у меня за щекой — скорби рекой, — ответил Семафорыч и пожал руку Лели.

— Я так и знала, — прошептала Леля. — Ты не бойся, тебя все любят. И Вера, и мама, и даже папа тебе завидует, потому что ты легкий. Сказку давай, волшебную, а то плохо тебе, красавец, будет: жить будешь долго, а счастье не сыщешь. Вера не примет тебя… и сама зашкварится.

— Ты же девочка, ребенок, — посетовал, не отпуская Лелиной руки, Семафорыч.

— Вам тоже она надоела? — спросил Коля: — Бабушка говорит, что в Лельке ум не по росту пророс, поэтому она дурой будет. Навсегда.

В темной комнате Коля прыгнул на диван:

— Я у стенки!

Как только голова его коснулась подушки, он уснул.

— И ты ложись, взрослая Леля, — сказал Семафорыч.

Леля поцеловала Семафорыча в щеку и легла, прижавшись спиной к брату. Засыпая, она сказала:

— Я тебя избавляю от сказки.

— Почему? — спросил Семафорыч.

Самолюбие его было задето, или что-то вроде самолюбия:

— Как же щавелевый олень? Он же щавелевый. В нем шевелится бражный дух, роковой. Разве можно от него отказаться?

Леля, умаявшись от недетской мудрости, не отвечала.

Семафорыч задумался:

— Щавелевый олень, оказывается, тоже страдает. Не волшебный этот типаж. Кислый он. И зеленый. Кислый и зеленый…

В комнату заглянул Гайдуков. Поманил Семафорыча настойчиво, молча. Семафорыч кивнул: ухожу, ухожу. И ушел, остерегаясь поджидающей его Веры.

Гайдуков задержался у спящих детей, чтобы сказать тревожному космосу:

— Спокойной ночи, дети мои.

Мы заказали вам весну…

Мы заказали вам весну…

Моей любимой маме

– Валите, валите все, я сам разберусь, я сам все узнаю, – говорил, опираясь вялой рукой на стол, Захарий Иванович. Стол, на нем много пустых тарелок, неузнаваем сегодня.

Сегодня Захарий Иванович собрал гостей. Он позвал Ваню Кушака, Марусю Пенкину и дядю Витю – Виктора Абрамовича Горемычного. Все пришли, удивившись, что Захарий Иванович много лет о них не вспоминал, а тут вспомнил. Дядя Витя пришел с женой, чудесной Анной Исааковной.

Захарий Иванович готовился к приходу гостей. Он купил в хорошем магазине хорошей закуски и выпивки: виски, коньяк, ром, нарвал сирени в саду и поставил сиреневый букет на окно. Он убрал со стола бумаги, книги и зеленую настольную лампу. Постелил скатерть, сместил стол с привычного места -- к дивану, чтобы всем было удобно, чтобы сидели на мягком… гости.

Первыми пришли дядя Витя с Анной Исааковной.
– А я увяла, видишь – седая совсем, – сказала Анна Исааковна и вручила Захарию Ивановичу бутылку вина и большой торт.
– А я совсем зачерствел. Глянь, Захарий, какой я черствый, – сказал дядя Витя. В руках у дяди Вити был пакет. В пакете – бутылка хорошей водки и миниатюрный торт.
– С малиновой прослойкой, – уточнил дядя Витя.
Захарий Иванович понял: они пришли не вместе, развелись.

– Развелись? – спросил он тихо дядю Витю.
Тот пожал плечами:
– Аня говорила, пожить бы одной… на закате. Меня подобрали… сразу две женщины, молодые: у одной – долги за коммунальные услуги и классическая музыка по утрам… ти-ри-ри-ри. Другая – химик-органик: кухня белая, в доме чисто, Бога нет. Я не привык, знаешь, к ним. Растерялся, неправильно это…
–Что неправильно? – спросил Захарий Иванович.
– Да всё. Жизнь начинать заново, когда она заканчивается.

Анна Исааковна сказала:
– Я первую женщину одобрила: ту, которая с долгами. Ну и что? Долги – тьфу. У Вити – пенсия военная, поможет. Зато она вникнет в Витю по-женски, одарит его лаской. Вторая – глаза голубые, фигура так себе, какая-то техническая. И лицо у нее, как у солдата иных миров. Только из постели, а уже на посту: «Человек должен всегда развиваться – расти». Вите не такая нужна, он и без нее расти замучился… всё рос… рос, переживал, что мало растет, не так интенсивно развивается, как, например, генерал Шубадуев…
– Помню Шубадуева, он студентов учил… Дядя Витя, так ты на Шубадуева всю жизнь равнялся? – спросил Захарий Иванович.
Дядя Витя смотрел на Захария Ивановича весело:
– Какая теперь разница? Мне теперь не до Шубадуева.
– Наконец-то, Витя. Ты его перерос, – сказала Анна Исааковна и запела:
Коричневая пуговка лежала на дороге,
Никто не замечал ее в коричневой пыли.
Но мимо по дороге прошли босые ноги,
Босые, загорелые протопали, прошли.

Ребята шли гурьбою из дальнего поселка,
Последним шел Алешка и больше всех пылил.
Случайно иль нарочно, того не знаю точно,
На пуговку, на пуговку Алешка наступил.

Детский голос Анны Исааковны согрел Захария Ивановича. Ему захотелось обнять ее и дядю Витю, и сказать им: «А я ваш дальний родственник. Помните, как вы мне всегда помогали? Как шептались на кухне, когда я диссертацию защитил. Как из этого шептания утром образовались нефритовые запонки – подарок. И как мы все встречали Шубадуева на вашей даче. Вы мучились, оказывается, что жизнь ваша проходит, а я рос и не мучился, развивался, на вас оглядываясь: вот, думал, и я стану когда-нибудь таким спокойным, как дядя Витя, и жена моя будет, как Анна Исааковна, веселая и легкая в труде… от всего ей будет радость, во всем она будет мудрой».
Захарий Иванович сказал:
– Дядя Витя, стол-то какой, а?
– Оценил, – сказал дядя Витя.

В окно постучали. Анна Исааковна предложила:
– Захарий, открой окно. Там, у тебя в саду, еще гости прячутся.
Захарий Иванович, поставив вазу с сиреневым букетом на пол, открыл окно, высунулся и замер счастливый: вот прямо перед ним стоит – на фоне мокрых сиреневых кустов – Маруся Пенкина. И лицо у нее такое же, ничуть не изменилось: милое, доброе лицо.
– А вот и я, – сказала Маруся и протянула Захарию Ивановичу бутылку виски.
– Ты как, в окно или в дверь? – спросил Захарий Иванович.
– Ты не один? – спросила Маруся.
– У меня дядя Витя и Анна Исааковна.
– Тогда я, как положено, в дверь войду, – решила Маруся.

– Маруся пришла, это хорошо, – сказала Анна Исааковна. – Я давно у нее спросить хотела, как она саму себя перемогла? Была девочка-голубок, ума не было, все теряла, только перышки одни – нежные, а перемогла…
– Как из женщины получается истребитель? – спросил сам себя дядя Витя. И сам себе ответил:
– Нет. Это в принципе всего лишь мечта.

Маруся появилась в комнате, Захарий Иванович захотел ей сказать: «Ты знаешь, ты всегда была в моей жизни одна, никого не было – только ты. Я хотел купить тебе бледно-серое платье, а потом еще одно, из голубого шифона, и туфли, и так далее… но воспитание мне помешало: все доступные, а ты, что же, будешь как королева? Не мог я служить тебе близко, но я служил на расстоянии, я развивался, Маруся».
Захарий Иванович, радуясь, что Маруся пожимает руку дяде Вите и улыбается Анне Исааковне, сказал:
– Стол-то какой, а?
– Маруся, давайте попросим мужчин, чтобы они открыли бутылки, – предложила Анна Исааковна.
– Давайте, – согласилась Маруся.
– Женщины просят, – сказала Анна Исааковна.

Дядя Витя и Захарий Иванович, открывая бутылки, заспорили.
Дядя Витя говорил:
– Положение серьезное, служение необходимо.
Захарий Иванович не соглашался:
– Определенных угроз нет, все – размытые. Но наши интересы исключительно экономические.
– Не скажи, тут сублимация образа врага.

Анна Исааковна и Маруся стояли у открытого окна. Марусе было весело, Захарий Иванович наблюдал за ней: и почему она пришла не одна?
– Новостей нет, Анна Исааковна. Дочка моя фамилию сменила: была Пенкина, стала Фуерсон, – говорила Маруся.
Анна Исааковна, вдыхая свежий воздух, кивала:
– Нет новостей, это хорошо. Зять ваш – человек грубый?
– Грубый, но энергичный, – отвечала Маруся.
Женщины обнялись. Анна Исааковна запела, снова -- детским голосом:
Четыре дня искали бойцы по всем дорогам,
Четыре дня искали, забыв покой и сон,
На пятый отыскали чужого незнакомца
И быстро оглядели его со всех сторон.

А пуговки-то нету! У заднего кармана!
И сшиты не по-нашему широкие штаны.
А в глубине кармана -- патроны от нагана
И карта укреплений советской стороны.

– Дамы, прошу за стол, – сказал дядя Витя.
– А вот идет Кушак, – сказала Маруся.
Ваня Кушак аккуратно закрыл калитку. Постоял у сиреневых кустов – понюхал. Увидев в окне Анну Исааковну и Марусю, он помахал им рукой, крикнул:
– Абрамыч здесь?
– Здесь, – крикнула Анна Исааковна.
– Ну я ему сейчас задам! После третьей – наверстаем междисциплинарный диалог…

Захарий Иванович встретил Ваню Кушака словами:
– Ты, как всегда, опаздываешь, вид у тебя неприличный – слишком цветущий.
– А ты что хотел? Чтобы я весь развалился? Я не могу, у меня задача на пятилетку.
– Ты, значит, все еще развиваешься, растешь?
– Само собой. Нам песня строить и жить помогает: сюита, мымра, различная по характеру. Маруся-то – здесь? Позвал и пришла…
– Позвал и пришла, – подтвердил Захарий Иванович.

Захарий Ивановичу хотел сказать другу, Ивану Кушаку, что шутки его когда-то казались Захарию Ивановичу глупыми – пошлыми. А сегодня он рад слышать Ванин голос: так рад, что сам готов шутить глупо и пошло. Хотел сказать, что Ванин успех у женщин, которым тот, выпив крепко, иногда кичился, не имел никаких прямых доказательств, кроме агрессивной среды научных работниц, в которой Ваня Кушак существовал сразу на двух ролях – был одновременно героем и жертвой. Удобно устроился, шельмец. Всегда умел.
Захарий Иванович тряхнул руками в воздухе, будто дирижер:
– Кушак, ты посмотри, стол-то какой, а?

Ваня Кушак, оставив реплику Захария Ивановича без ответа, кинулся к дяде Вите:
– Абрамыч, как я рад тебя видеть. Ты не представляешь, что со мной случилось. Далее – в подробностях расскажу. Сейчас – только затравка. Я же к духовности приник. К ее божественным рубежам стремлюсь, я родину понял… сойдемся по первой.
Дядя Витя пытался отстраниться, но не слишком, он тоже был рад Кушаку:
– Глуши мотор, профессор. Ключевая роль авиации не отменяет партизанской войны…
– Ударим, – предложил, подняв рюмку, Захарий Иванович.
– Боевая авиация – венец научно-технического прогресса… – начал дядя Витя.
– Обожди, Абрамыч. За женщин предлагаю, – перебил его Ваня Кушак.

Наступила тишина. Ваня, задумавшись, смотрел на Марусю. Анна Исааковна сказала:
– Я никогда не запиваю, только закусываю.
– Говори уже, – попросил друга Захарий Иванович.
– Не торопи профессора, он соображает… а мы подождем, – сказал дядя Витя.
Ваня Кушак посерьезнел:
– Дорогие наши Анна Исааковна и Маруся, у меня, нет, у нас, у Виктора Абрамовича и у Захария Ивановича, для вас сегодня приготовлен подарок. Мы долго искали, что вам, дорогие наши женщины, подарить. Чем порадовать?
– Были разные варианты, – подсказал Захарий Иванович.
– Не перебивай, – попросил его дядя Витя.
Кушак, разнежившись лицом, мол, меня раскусили, продолжил:
– Захарий Иванович прав. Ты прав, дорогой. Варианты были разные, мы долго спорили, каждый хотел подарить вам что-то свое. Но… мы обратились туда, на самый верх: вы принимаете заказы? Да, говорят, принимаем… и денег не берем. Потому что у нас наверху денег нет, только фантастика – для чужих, для своих – по блату – вечная тайна. Вы, спрашивают, какие? Чужие? Свои? Определитесь для начала. Да… А мы что сказали, а, Захарий Иванович? Что мы им ответили?
– Мы им ответили, что мы – какие-то не такие, мы еще развиваемся, мы точно себя определить не можем.
– Никак, – подтвердил дядя Витя.
– Именно! – воскликнул Ваня Кушак. – Так мы им и ответили. А они спрашивают: так чего вы в таком случае хотите? И вот Абрамыча, или нет, не Абрамыча, Захария нашего вдруг осенило. Хотим, говорит, заказать нашим женщинам весну. Ну, не всю, а частично. Один день весны. Вот этот, например. Ну, как видите, мы постарались… для вас.
Ваня Кушак выпил.
– Ох, – сказала Анна Исааковна, осушив рюмку.
– Аня, ты закуси грибом, – посоветовал дядя Витя.

Маруся сказала:
– Тост номер два. У нас тоже есть для вас подарок. Мы с Анной Исааковной сейчас для вас споем.
– Маруся, у тебя слуха нет, не надо, – попросил Захарий Иванович.
Маруся сказала:
– Надоело молчать… а сказать мне тебе, Захарий Иванович, нечего: только глупости всякие в голову приходят – у меня брошка, ты видишь, белый кролик…
-- Это значок, – наклонившись к Марусиному плечу, сказал дядя Витя.

– Да что вы, дядя Витя, замучили всех своим военным академизмом… и продолжаете… – рассердилась притворно Маруся.
– У Абрамыча всегда всё четко: низкая заметность во всех диапазонах волн, – сказал Ваня Кушак.
– Маруся, я выпить хочу, за тебя, – сказал Захарий Иванович.

– А мы все равно споем, – решила Анна Исааковна.
Прикрыв ладонью глаза, она запела:
Ребят тут похвалили за храбрость и сноровку
И долго жал им руки отважный капитан
Ребятам подарили отличную винтовку,
Алешке подарили гремучий барабан.

– Гремучий барабан! – крикнул Кушак.

Маруся подхватила:
Вот так она хранится, советская граница.
И никакая сволочь границу не пройдет!
А пуговка хранится в Алешкиной коллекции,
За маленькую пуговку ему большой почет!

Захарий Иванович сжал голову руками:
– Не так я хотел. Я хотел, чтобы все было не так.
Дядя Витя едва заметно нахмурился:
– Не так? Предлагаю выпить за встречу.
– Захарий, ты же нам рад? Рад? – спросил Ваня Кушак.

Захарий Иванович молчал. Ваня подсел к нему ближе, обнял и зашептал:
– Ты чего, дурачок? Ты посмотри на Марусю, у нее на плече – белый кролик. Брошка или значок. Это же ради тебя она значок нацепила. А Горемычные в чем виноваты? Ты знаешь, как им тебя не хватало… ты дай им просто немного здесь побыть… раз уж позвал, стол-то какой, а?

Захарий Иванович оглядел стол – хороший стол, был. Вчера, видимо, начал праздновать, сегодня, выходит, почти закончил. К концу подошел праздник:
– Я вас зачем позвал? Чтобы вы мне объяснили, почему я остался один. Я же любил… тоже любил… вас… жил, а вы – про гремучий барабан, глупости говорите. Анна Исааковна, вы же при жизни никогда таких песен не пели… детским голосом. Маруся, зачем этот кролик на твоем плече, не надо тебе уже кокетничать… поздно… и с вами – смысла нет, вот почему я остался один… уходите…
– Ты еще меня позовешь? – спросила Маруся.
Она чувствовала себя виноватой.
– Позовет, – сказал дядя Витя.
– Абрамыч, ты как хочешь, а я с ним останусь. Ты проводи женщин, зря они тут замечтались, – предложил Ваня Кушак.
– Валите, валите все, я сам разберусь, я сам все узнаю, – говорил, опираясь вялой рукой на стол, Захарий Иванович. Стол, на котором много пустых тарелок, неузнаваем сегодня. На столе, самозабвенно надувая белые щеки, трубит об ушедшем празднике белый кролик -- ушастый глашатай: быстрее, быстрее, я опаздываю, и стрелки на моих часах начинают дрожать.
– Значок, – улыбаясь кролику, сказал Захарий Иванович.

Служебный роман

Я раз в год пересматриваю фильм Э. Рязанова "Служебный роман": мне нравится этот фильм. Казалось бы, не может он мне нравиться, а нравится. Очень! Убедительны герои Мягкова и Фрейндлих. Их любовь утрясается в нечаянных декорациях. Статистическое учреждение живет хором, секретарша Калугиной вяжет шапочку, разведясь с мужем.Уютный мир.
Секретарше и ее мужу, не до конца разбежавшимся, не достает ребенка. Конечно.
Линии служебного романа живут, сгущаясь в репликах. В образах. Подробности "дочитывает" зритель. И я дочитываю, как зритель.
За исключением одной, не слишком понятной, линии -- Рыжова ("в жутких розочках") и Самохвалов, карьерист с опытом зарубежных командировок. Бывшие когда-то сокурсниками, эти двое теперь сведены -- подтасованы в советском графике, нарушаемом из-за арбузов и прочих продуктов питания, не дающихся советскому служащему тихо. Надо добывать в 70-х еду: без оголтелой сноровки нет еды в холодильнике. Очередь за птичьей тушкой надо отстоять. Муж Рыжовой в санатории, дети хотят питаться, это очевидно. Но... почему же Рыжова -- жертва?
Любовь студенческая, Рыжовой к Самохвалову, воскресла. Верю. Бывает. Никогда не возбраняется. Что же не ладится в сюжете "Служебного романа"?
Да, любовь занялась "спустя года", но... какого, извините, черта, Рыжова пишет Самохвалову почти публичные письма интимного содержания? В рабочих орудуя пределах, надрывается интимный эпистолярий: фон воскресшей "любви" -- слякоть, дождь. Еще стихи, составленные не для секретариата. За кадром.
Пишет Рыжова любовные письма к Самохвалову, а написав, передает через секретаря статистической конторы. Зная, что их прочитают, что карьеристу Самохвалову будет неловко. Зачем? По-моему, даже если адресат свинтус и прочее, это негуманно. Во все времена. Хоть в какие, хоть в советские.
Несчастная, глубоко замужняя, Рыжова ведет себя не самым, скажем так, лучшим образом. Она же не из клиники для душевнобольных Самохвалову пишет. Знает, что ему будет от этих писем. Неловко ему будет. Коллектив узнает, начнет шелестеть упрямо. И где же любовь Рыжовой к Самохвалову? Не понимаю.
Может, она его хотела, как говорится, отбить? Тут я пас. Возможно, забывчиво зайдясь, иные женщины так и поступают. Но это не любовь, не она. Из таких словесных сгущений выходят, минуя лирику, письма в партком -- примите меры, граждане, я здесь.
Тут не заплачешь, а как-то тесно.
Я плакала на прошлой неделе, прочитав фрагмент письма Лючии Джойс. Отец (всё женихи подыскивались да шубы покупались, но не Джойс-писатель виноват в дочерних завалах) долго не хотел верить, что Лючия не справилась с тем, что ей было отпущено. Невзначай перепало. Нечаянно. Это удивительный фрагмент. Из дома для душевнобольных к вам адресуется раскадрованная совершенно, но при этом цельная любовь. Все юнги опадают. Не под силу укутать такую жизнь в эпизод. Даже фантастам. Любовь всегда выходит сногсшибательной цитатой, добытой, но не обыгранной. Никто здесь не рискнет.

Ефим Честняков и детство

У меня перерыв в делах булгаковских. Я почти засыпаю. Напряженные были дни, но прорвемся. На детской площадке смеется голосистая пьяная женщина. Я тут вспомнила, поговорив по Скайпу с родителями, картинки своего детства -- сюжеты художника Ефима Честнякова. Они меня до сих пор завораживают. В квартире летают ночные бабочки... на свет прилетели.


Сувенир

СУВЕНИР
К Кате Васнецовой приехали родственники из Израиля: дядя Валера, тетя Сима и маленький Алончик – пятилетний внук дяди Валеры и тети Симы.
В Израили остались: Нора, мама маленького Алончика, ее муж, Роман Исаакович, а также трое их старших детей – Борух-Исаак, Йонатан и Ривка. Дядя Валера по маме своей, Наталье Петровне Васнецовой, – русский, а по папе из восточных четвертей состоит. Еврейская четверть в дяде Валере тоже есть. Она делает его оптимистом.
Родственники из Израиля прилетели в Москву на три дня, даже на два с половиной. На третий день, вечером, они уезжают в Петербург, смотреть город. Из Петербурга паром увезет их в Финляндию – на неделю. Такая программа.
Получается, что завтра дядя Валера, тетя Сима и племянник Алончик уезжают. Сегодня они пошли в Третьяковскую галерею. Катя Васнецова едет на Выхинский рынок – за веником. Тетя Сима попросила, у них в Израиле веников нет, зато есть финики и чай "Высоцкий". Веник нужен короткий, чтобы вместе с ручкой – пятьдесят сантиметров, длинный веник под мойку не спрячешь. Катя едет и думает о финиках и об израильском климате, благословенном.
Рыночная площадь может быть только оживленной. А если она еще и привокзальная, то шума, людей и запахов – умножай на два. Или даже на три. На площади продают вишню (уже пора, созрела), огурцы, чеснок и цветы, в букетах и целиком – с корнями, на посадку. Кто-то бесплатно раздает котят, кто-то строптиво торгуется, кто-то вяло ругает импортные помидоры: их там смажут химией… им на нас…, сами знаете, а едите. Вот едет инвалид без ноги. Сидя в инвалидном кресле, он приводит его в движение оставшейся ногой. Лицо инвалида светлое, даже праздничное, как будто он долго скреб единственной ногой по земле и, наконец, добрался до самой лучшей точки планеты.
Мимо Кати спешит черноглазая девушка: лицо ее – гладкое от ярости, ее только что кто-то обидел. Девушка говорит, что думает: «Сукаядь». И тут же возникают веники, они лежат и стоят на прилавке, ими начинается крытая часть рынка. «Ура», – радуется Катя Васнецова. Недоверчиво смотрит на странную Катю (никто обычно так не радуется) продавщица веников – аккуратная узбечка:
– Есть и меньше, – говорит она, – смотри под прилавок.
Под прилавком, на синем мешке, лежат другие веники. У них – ручка короче (правда, целиком они какие-то худые). Катя Васнецова покупает веник, вершок его ручки почему-то измазан зеленкой. Наверное, это означает, что он просох и готов к продаже. Веник торчит из небольшого пакета Кати Васнецовой, представляя ее в ее же собственных глазах самой загадочной женщиной столицы, летящей здесь и сейчас сквозь вишневые прилавки веков.
Недалеко от рынка – большой торговый центр. Туда летит Катя Васнецова, чтобы купить Алончику солдатиков и что-нибудь для Боруха-Исаака, Йонатана и для затейливой девочки Ривки: кулон с эмалью? Русский стиль.
Рядом с Катей бежит женщина в несуразном платье:
– Я тебе говорю, ждет тебя повышение, помоги беременной, расскажу все про тебя, я тебе говорю, не пожалеешь, – кричит женщина.
Катя Васнецова любит отдавать. Она достает из разноцветной индийской сумки сто рублей:
– Возьмите, возьмите.
Сто рублей исчезают в незаметных карманах несуразного платья. В руке у женщины появляется темная монетка:
– Я тебе ее на память дам, скажу, что делать, с собой носить будешь, все к тебе придет, как тебя зовут?
– Катя.
– Маму мою так зовут, достань бумажку из кошелька, оберни бумажкой монетку, и я тебе все скажу. Что будет у тебя. Всё.
– Я тороплюсь, – говорит Катя Васнецова. – Бог с ней, с бумажкой.
Тело женщины в несуразном платье наполняется азартом. Без сопротивления нет добычи. Крепкая рука тянется к Кате:
– Сюда отойдем, чтобы не мешали нам, я тебе все скажу. Достань из кошелька бумажку, обернем монетку, скажу тебе все, а не достанешь, плохо тебе будет.
– Давайте разойдемся, – предлагает Катя. – Никакой бумажки у меня больше нет.
– Плохо тебе будет.
Катя, запустив под свои ресницы слово «полиция», молча качает головой:
– Не надо никому рассказывать про будущее.
Катя Васнецова, чужая добыча, улетает. Женщина в несуразном платье обиженно кричит ей вслед:
– Ну подожди!
В торговом центре Катя Васнецова вспоминает про бога, и с этим воспоминанием, на всякий случай, уже не расстается. Она заходит в магазин «Умные игрушки», там ее встречает молодой человек с козлиной бородкой:
– Я могу помочь?
Катя Васнецова, обрадовавшись козлиной бородке – от нее плохого не жди, говорит сама с собой:
– Нужно что-нибудь для мальчиков, один мальчик пяти лет, а двое других старше, лет на пять-шесть. Еще девочка есть, но девочка потом. В Израиле много детей, а веников нет. Купила в подарок веник.
Молодой человек понимает:
– Есть хорошие конструкторы, это если для мальчика, как вы сказали, пяти лет. А…
– Конструктор не нужен. Солдатики есть?
Как же, солдатики есть. Катя покупает Алончику солдатиков – «Королевские ВВС Великобритании», Боруху-Исааку и Йонатану – машинки «Русская коллекция», остается Ривка, чудесная девочка, в будущем – вторая Голда Меир. В сумке Кати Васнецовой, самостоятельно переключившись на бесшумный режим, задрожал мобильный – звонит тетя Сима:
– Катюша, мы сейчас пойдем гулять по Москве, Алончик, правда, устал, но ничего. Третьяковка – чудо. Даю трубку Валере.
Дядя Валера сообщает:
– Мы будем гулять еще часа два. Потом приедем домой. Не рано для серьезного знакомства?
В квартире Кати Васнецовой намечается домашнее застолье. Помимо родственников из Израиля будут: греческий салат, жареная курица, яблочный штрудель и жених Кати Васнецовой, которого после романа – длинною в десять лет – она, наконец, решилась предъявить семье (мама Кати Васнецовой, сводная сестра дяди Валеры, умерла семь лет назад, так и не дождавшись от дочери внуков). Как все успеть? За женихом, за этим странным человеком, еще надо заехать, так как сам он, велика вероятность, в последний момент наверняка придумает какую-нибудь причину, чтобы не быть среди чужих ему людей «петрушкой». Такой он, да. Такой.
Катя Васнецова отвечает дяде Валере:
– Для серьезного, не рано. Что купить Норе и Роману? Конфет, может, «Мишка на Севере»?
– Только не это! – кричит в трубку тетя Сима. – У нас все это есть!
– Разве… – начал дядя Валера и пропал.
Ненадежна мобильная связь. Катя Васнецова поблагодарила продавца с козлиной бородкой и вылетела из магазина, зацепив веником игрушечного оленя, встречающего посетителей магазина «Умные игрушки» сатанинской улыбкой.

***
В квартире странного человека темно. Катя Васнецова стоит в коридоре и слушает, как храпит на своей кровати странный человек, ее жених. Она ничего не чувствует, кроме собственного бега. Ничего.
– Привет, – говорит она тихо.
– Привет, – отвечает ей странный человек. – Свет в комнате не включай, лампочки перегорели.
Катя Васнецова садится на край кровати и начинает говорить:
– Купила всем подарки, только Норе с Романом ничего не купила. Детям купила машинки, солдатиков, Алончик просил, Ривке – кулон позолоченный, эмаль, русский стиль. Не пора тебе вставать?
Странный человек жмурится, чешет глаза, зевает. Просит:
– Ты лампочки не вкрутишь? Там, на кухне, в нижнем ящике, новые.
Катя Васнецова идет на кухню. Кухня встречает ее привычным беспорядком. На холодильнике сидит вчерашняя муха, на столе сморщилась ярко-зеленая половина огурца. Кругом бумажные салфетки: ими странный человек накрывает посуду с остатками пищи. Катя Васнецова говорит сама себе:
– Как ты думаешь, дура, что будет у тебя?
Странный человек зовет из комнаты:
– Ну, ты скоро? Ты же говорила, что опаздывать нельзя.
– Ничего. У родственников есть ключи.
Катя Васнецова открыла нижний ящик и достала лампочки. С лампочками она вошла в комнату и ногой подвинула стул.
– Сейчас вкручу, – сказала она.
Странный человек встал, пошел в туалетную комнату, вернулся и, глядя на Катину спину, спросил:
– Скажи, только честно, зачем мне нужно с ними знакомиться?

Муть и дрянь, суровые старухи

Недавно узнала из приложения к «Независимой газете»: умерла Инга Петкевич. Знакомое имя – слышала про нее что-то биографическое: «первая жена» и т. д., но книг Петкевич не читала. Смотрю на фотографию в газете – старушка в рядовой куртке, на фоне простейшего пейзажа. Средняя полоса, одним словом, удивить не может. Ищу про старушку в интернете – появляется красавица с миловидным лицом.

В женской миловидности иногда такое Богом прикормлено, что иному мужу до тонкости этой и под занавес не добраться. Простите, нечаянные и адекватные приверженцы властной системы – мужской, эта задиристость – не вам на память. Захватил меня человек: для себя начинаю его восстанавливать, как могу. Нахожу ссылки на детскую прозу и на книгу «Плач по красной суке». Текста «Плача…» в интернете не нахожу, но цитаты есть. Я их читаю (вместе с рецензией Виктора Топорова) и уже не отступаю от своего интереса. «Никому не прощу» – так подводит Топоров к прозе Петкевич. Я с этим подводом не согласна еще до чтения текста «Плача…».

Покупаю книжку за бесценок в интернет-магазине. Читаю. Еще крепче не соглашаюсь с рецензентом. Плач этот – слово о прощении: о Петкевич, о банальной Брошкиной – героине Петкевич, о стране, словами и подлостью лакейской затюканной, обо мне даже, так как я себя – не моя, конечно, заслуга – не только в глаголе вижу.

Современность красная, точно схваченная в главных, сучьих, чертах, и мне покоя не дает: «Сидим себе тихо. Работаем. Слушаем радио. Передача о Паганини. Все одно вранье. А голоса дикторов! В школе для дефективных детей уместны такие голоса, а больше нигде» (И. Петкевич. Плач по красной суке. С. 115).

Про чистоту коммуналок: «эта чистота воняет склокой, унижением, хамством и лакейством» (С. 85). Простые слова, Сизифов вечный труд. Россия– это темные, суровые старухи, это правда. Чище этой правды нет.

Про метафоры (не метаморфозы), следующие после детства: «Смерть матери, раннее замужество, рождение ребенка, развод, Новая свободная любовь… вторая, пятая, десятая, и понеслось, как поезд под откос, как лавина с горы, – падение безнадежное, необратимое, трагическое. И в то же время – элементарное, обыденное. Слезы не выжмешь. И мечется суматошно по жизни ошалелый и затравленный мартовский заяц, мечется в поисках любви и никак не хочет поверить, что нет любви в мире, где ее угораздило родиться. Нет и не может быть. <…> И вдруг мне очень захотелось надраться – вхлам, вусмерть, – это был единственный реальный выход из тупика, где мы все застряли намертво» (С.135).

Счастье, вот оно: тихий Федя-Дирижабль, который «как-то особенно пришиблен и покорен». Но не по силам тоскующим бабам тихое: «от волнения вся муть и дрянь поднялась со дна ее души» (С. 137).

В страшном застолье, на сто сорок второй странице, вдруг появляется живой зверек – тушканчик Эдик. Точка безумия героини "Плача...". Сумасшедшая деталь, привет от абсурда, который видит Инга Петкевич. Те же, кто сидел, лежал, существовал, трезвым или пьяным, в коммунальном пространстве, не видели себя в упор. Этот «упор», видимо, смутил рецензента. «…Я была чужая, потому что сознавала свое падение, я действовала сознательно. <…> Проблески сознания, которыми я владела, были непростительны. Меня обвиняли в цинизме» (С.148).

Дети разных народов

В прошлые выходные вышла на балкон. Цветы полила, курю: смотрю на летнюю поселковую улицу. Слева от меня -- новая детская площадка, разноцветная, яркая. Качели-карусели. Справа -- пейзаж почти интимный: на сушильных веревках, натянутых между деревьями, темные застиранные пятки -- ловят летнее тепло мужские носки. Хорошо трусы перестали вывешивать, а то ведь еще недавно вывешивали. У нас исподнее от коллектива скрывать не принято. Чистое же, так чего прятать? Привет, товарищ Монтан. Вдруг слышу смех, велосипедные звоночки -- дети гуляют: девочка в розовых шортах на велосипеде едет, мальчик светловолосый и мальчик темноволосый, смуглый рядом бегут.
Детский разговор на бегу:
Мальчик светловолосый:
-- Ты не русский.
Мальчик смуглый:
-- Я русский.
Девочка в розовых шортах:
-- Ты не русский.
Мальчик смуглый:
-- Ты жирная, это ты -- не русская.
Мальчик светловолосый:
-- Ага, она -- не русская.
Мальчик смуглый (со знанием дела, обращаясь к светловолосому мальчику):
-- У них вся нация (!) такая -- жирная. Жопы -- во.. (Показывает, какие).
Девочка в розовых шортах едет на своем велосипеде дальше. Мальчики за ней бегут. Скрылись дети за поворотом.