Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Увидеть и не победить...

Первая нерабочая неделя заканчивается. Итоги такие. 

Помимо редактуры рукописи второго тома булгаковской библиографии, взятой мною «на удаленку», приступила к работе над статьей, интересной с точки зрения поставленной задачи. В ее решении я участвую по приглашению коллег. Соавторство в делах исследовательских – полезно не только для соавторов (осмысленное вдвойне, а то и втройне). 

В начале недели – успокоил снег: запахи из детства вдруг пришли, увы, ненадолго. 

Запаслась перчатками, масками, хлоргексидином. Через день – выхожу в ближайший магазин. Лимоны и куркума пропали, прочее – в изобилии. 

Томку Котомкина, хвостатого шотландского подростка, по утрам дразнит дворовая ворона. 

У Котомкина – аппетит о-го-го, но я запаслась. Ест, шерстинка шотландская, примуркивая за двоих. Само собой, к траве, купленной мною впопыхах и от переизбытка чувств (по Васе Ложкину: «Кто тут котика обидел?»), Котомкин доверия не проявил. Смотрел на меня, не на траву, удивленно. Завяла трава целехонькой… не усердствуй, одним словом, бесхвостая мамаша.

Каждый день, по телефону, говорю с родителями. Через день – с сыном. Все, тьфу-тьфу, соблюдают и здоровы.  

Связанное для меня платье (цвет, Боже ты мой, «пыльная сирень»!) выкупила дистанционно: забрать пока не могу, да и не надо пока. Эх, гражданка Никанорова, мы еще пройдемся по Абрикосовой. 

Collapse )

К соленым огурцам идет маринованная редиска

Да, рецепт у меня сложился, маринованная редиска удалась. Она, конечно же, идет к соленым огурцам. Да и к картошке молодой с укропом. Надо бы повторить к ежегодному сентябрьскому празднику этот закусочный дуэт, пока — только  будни: встречи, письма, разъезды по библиотекам и архивам, планы статей и сами статьи.  

Впечатления, привезенные из отпуска, сгущаются: разве это могло быть? Так ведь было.  И Телецкое озеро, и Турочак — Турачак. И деревня Ступишино — за Мариинском, в которой так хорошо спится (спасибо  Саше, хозяину дома, за теплый прием).

Из Достоевского, что задумала, то и повыуживала в отпускных днях. Под течение горного ручья. Конечно, я вспоминала рассказы Шукшина. И сейчас, в электричке, с шукшинскими рассказами езжу. В Сростках неплохой музей. Молодой Шукшин похож на Ди Каприо: щеки похожи, да и прищур. «Мужик Дерябин» — смешной рассказ:   «...нам полезно жить в Дерябинском переулке, так как это нас настраивает на будущее, а не назад. Прислушайтесь к нашему мнению, дяди!»

Collapse )

Тыквенные оладьи

Тыквенные оладьи: в холодильнике — гора рыжих материков. 

Навязчивость рыжих материков пахнет корицей, обещает несбыточные посиделки.  Из тыквенной и коричной женственности вполне может выйти рассказ, зачаться хотя бы. 

Нескончаемость рыжих оладий  —  чистый Хайдеггер: в аффекции ищите многообразие представлений. И подключайте разум. Немедленно,  шустро. А не всегда получается. 

Домой приедешь, намытаришься на железнодорожной платформе, и в свой уголок: сам себя в неразумное увлекаешь...  откладываешь путешествие в Торжок. Будто был там: как случилось, так и живите.  

Что в этом городе? Золотые нити в Торжке, вышивают ими. Тут и там — тает человек в пейзаже. Вещь в себе, это еще куда ни шло, а что вы хотите сказать, когда говорите: «Касаемо этого он находит...»  Время утрат наступило, и никак его не отсрочить. Снегири не прилетают. Очарованная любовью природа. Остановка сердца...

«Асистология» Олега Павлова — роман не для женщин. Наоборот. Это такая расторопная, детская, проза — неспешная:   из детства и в детство, на одной с ним ноге.  В «Асистологии» — знакомая тишина биографий. 

 Одинаковый наивный сюжет: с безнадежными и любимыми матерями, с умирающими хомяками, с далекой рыбалкой деда, с усталостью бабушки. Пока ты прикрыт бесчувственной любовью, она никому тебя не отдает. 

Время утрат перед тобой — беззащитным и нападающим... медленно живем в литературе, не выходим из детства.

Collapse )

Затишье сентября

День рождения расползается, уходит в затишье сентября. В этот день обычно собираются рядом со мной — письмами короткими и длинными, звонками телефонными — мои близкие, друзья, знакомые. Некоторые, самые отчаянные, даже приезжают ко мне домой. Живу я в Подмосковье, не всякий жизнелюб и раз в год в Быково из Москвы доедет: у всех дела, как и у меня.

В этот день выравниваются и проясняются все неясности, всё будто становится на свои места, снова утверждаются давние дружбы. Как это верно, Ватсон, как ценно. Исправленному — верить! Надо верить всегда.

Перед прибытием гостей я кидаюсь на быт: чищу, мою, жарю и запекаю. Волнуюсь. Приехавших ко мне, выкроивших в своем календаре этот день, я хочу как следует угостить: баклажанами по-грузински, фаршированными перцами в маринаде... Полагается в этот день выпить крепкого чего-нибудь, крепко и шумно поспорить: слушая внимательно, думать о своем — о нашем и вашем, одновременно.

Да, и подарки в этот день — к месту: нужные вещи, вещицы... книги, кофе и варенье, сваренное по немыслимому рецепту... чистая забота вокруг тебя, подлинная...

И после дня рождения, бывает, не прекращаются разные подарки. Вышел сборник РГБИ — «Национальный театр в контексте многонациональной культуры. Архивы, библиотеки, информация», с докладами Десятых Международных Михоэлсовских чтений. В нем — мой небольшой текст: «Английские Дни Турбиных. К истории постановки пьесы М. А. Булгакова в театре Феникс (1938)». Играем на продолжение. Будем, Бог даст, продолжать...

Фантастика на реке Проне

Фантастика на реке Проне

Сны посещают меня под утро.
Недавно приснился сон: пришел ко мне мой друг Окуньков.
Затесался в сновидение героем, и говорит:
– Познакомился с двумя матронами, что тебе видео с маслом – настоящие холестериновые бляшки: пригрелись около и в рост пошли, как морква у Надюхи Шлепнутой на даче, ты бы видел… ногастые оказались, премиум… почти дарма…
Говорит и дышит на меня рябиновыми парами. Чувствую, что впустую пьяным становлюсь.

Куда не торопись, все иначе будешь. Обругал я зачем-то друга своего Окунькова – чересчур злословно:
– Паршивец ты, предатель впалый…

Окуньков исчез, растерялся в густом квартирном тумане. Я остался один. Скуксился, чтобы заплакать от жалости к себе, но слышу – шуршит кто-то, настырный и страшный, у двери моей квартиры. Я медленно к ней приближаюсь, шаг… покачнулся… еще движение… Крадусь, уже не ведая слез, и от страха почти умираю. Думаю, ручку сейчас поверну, если повернется, значит, …, открыли дверь… берусь за шарик якобы серебряный – он легко уходит вправо. Дверь открывается сама. Щелится ужасом моя дверь. За ней – пустота черная.

Я проснулся. На кухне кофе заварил, яичницу – себе и собаке-слепышу – приготовил. Старая собака у меня, душещипательное существо.

Collapse )

Александрия

Александрия

Метель. За окном, за домом – за избытком незначительной жизни. Две вороны на дереве. Видят они или не видят, как спешит по зиме уральская сказка? Обнимая незнакомый вокзал отважно, несуществующими руками, я думал: куда бы уехать. В каком захолустье затаиться. Пришла во сне мать. Сказала:
– Не останавливайся. Трудись.
Во сне я видел, какие у нее мягкие, забывчивые или забытые, глаза. В ярком солнечном свете – в колтунах травы, посещаемой в мае шмелями, шмели, говорят, хорошо ориентируются в теплицах, – я прикасался рукой к чужой могильной ограде.
Я не успел объяснить. Хотел сказать ей: оставшись за всех здесь один, я многое понял. Ведь это важно. Да?
Сколько лет я стоял, как вкопанный, на этом вокзале, мама… Спеленутый мытарствами чужих и близких, я стоял и не уходил: так держать. И я держался.

Мать приходила в мой дом все чаще, наплывами незнакомых серенад: все еще будет, и будет для тебя целая жизнь. А дом уходил.
Все дальше от меня уходил мой дом, привычный, затканный на двести тысяч лет вперед сердечными моими пауками. В нем больше никто не жил, но проживали трое. Я, моя восторженная Манюня с ее водоворотами вселенской идеи, с ее вечным расчленением жизни на оргиазм и науку. С нами жил третий – мистер Шмот, Манюнин папа, которого Бог, закутав в черную шерстяную шаль, оставил жить среди нас двоих. Видимо, он сделал это в назидание неведомым нам борцам с божьим равновесием, умершим, как по щелчку, от внезапного охлаждения организма. Так и сяк.

Collapse )

Служебный роман

Я раз в год пересматриваю фильм Э. Рязанова "Служебный роман": мне нравится этот фильм. Казалось бы, не может он мне нравиться, а нравится. Очень! Убедительны герои Мягкова и Фрейндлих. Их любовь утрясается в нечаянных декорациях. Статистическое учреждение живет хором, секретарша Калугиной вяжет шапочку, разведясь с мужем.Уютный мир.
Секретарше и ее мужу, не до конца разбежавшимся, не достает ребенка. Конечно.
Линии служебного романа живут, сгущаясь в репликах. В образах. Подробности "дочитывает" зритель. И я дочитываю, как зритель.
За исключением одной, не слишком понятной, линии -- Рыжова ("в жутких розочках") и Самохвалов, карьерист с опытом зарубежных командировок. Бывшие когда-то сокурсниками, эти двое теперь сведены -- подтасованы в советском графике, нарушаемом из-за арбузов и прочих продуктов питания, не дающихся советскому служащему тихо. Надо добывать в 70-х еду: без оголтелой сноровки нет еды в холодильнике. Очередь за птичьей тушкой надо отстоять. Муж Рыжовой в санатории, дети хотят питаться, это очевидно. Но... почему же Рыжова -- жертва?
Любовь студенческая, Рыжовой к Самохвалову, воскресла. Верю. Бывает. Никогда не возбраняется. Что же не ладится в сюжете "Служебного романа"?
Да, любовь занялась "спустя года", но... какого, извините, черта, Рыжова пишет Самохвалову почти публичные письма интимного содержания? В рабочих орудуя пределах, надрывается интимный эпистолярий: фон воскресшей "любви" -- слякоть, дождь. Еще стихи, составленные не для секретариата. За кадром.
Пишет Рыжова любовные письма к Самохвалову, а написав, передает через секретаря статистической конторы. Зная, что их прочитают, что карьеристу Самохвалову будет неловко. Зачем? По-моему, даже если адресат свинтус и прочее, это негуманно. Во все времена. Хоть в какие, хоть в советские.
Несчастная, глубоко замужняя, Рыжова ведет себя не самым, скажем так, лучшим образом. Она же не из клиники для душевнобольных Самохвалову пишет. Знает, что ему будет от этих писем. Неловко ему будет. Коллектив узнает, начнет шелестеть упрямо. И где же любовь Рыжовой к Самохвалову? Не понимаю.
Может, она его хотела, как говорится, отбить? Тут я пас. Возможно, забывчиво зайдясь, иные женщины так и поступают. Но это не любовь, не она. Из таких словесных сгущений выходят, минуя лирику, письма в партком -- примите меры, граждане, я здесь.
Тут не заплачешь, а как-то тесно.
Я плакала на прошлой неделе, прочитав фрагмент письма Лючии Джойс. Отец (всё женихи подыскивались да шубы покупались, но не Джойс-писатель виноват в дочерних завалах) долго не хотел верить, что Лючия не справилась с тем, что ей было отпущено. Невзначай перепало. Нечаянно. Это удивительный фрагмент. Из дома для душевнобольных к вам адресуется раскадрованная совершенно, но при этом цельная любовь. Все юнги опадают. Не под силу укутать такую жизнь в эпизод. Даже фантастам. Любовь всегда выходит сногсшибательной цитатой, добытой, но не обыгранной. Никто здесь не рискнет.

"Ездил он в Херсон за арбузами..."

Поговорили с родителями по Скайпу. Сначала о женщинах Бальмонта. Потом о его стихах ("Воспоминанье" и т. д.). А потом -- на снижение -- вспомнили почему-то песню. Пели и смеялись:
Жил в Одессе парень-паренек,
Ездил он в Херсон за арбузами,
И вдали мелькал его челнок,
С белыми, как чайка, парусами.

Арбузов он там не покупал,
Воровал и лазил по карманам,
Крупную валюту доставал
И водил девчат по ресторанам.

Завтра работаю в Ленинке. Там пока мелькают мои паруса. В роли "арбузов" в моей фильме -- отложенные встречи с друзьями, в роли карманов, ясное дело, книги. Девчата с пареньком -- это, например, очередной текст. Бронхит еще, растлитель трудовых будней. Ох, и вымотал он меня.
Сын тюльпаны принес. Думала, завянут немедленно. Ничего подобного: выпрямились, даже слишком гордо выпрямились. Ты мне всегда была желанной, но полюбил я не тогда...

Пельмени

Сейчас буду лепить пельмени. Вылеплю пельмени... и снова сяду за текст для сборника. Вчера переписывалась по делам булгаковским с одним коллекционером. Переписка получилась эмоциональной, в концовке -- жесткой. Но эмоции (пусть в стилистически безумном оформлении) не всегда вредны, так как открывают те окна и двери, за которыми прячутся и сила, и слабость. Подлинные интересы. "Нечаянные" намеки на возможные последствия меня не устрашают. Наоборот. А говорили мы в письмах о судьбе дневника Булгакова. С моей подачи развернулась слегка эта тема. И кое-что стало ясно. Нужен об этом текст. О судьбе дневника при жизни Булгакова и после. Нужно собрать историю дневника со всеми ее открытиями, открывателями и белыми пятнами. Внятный текст, без туманностей, с примечаниями -- ссылками на источники. Нужен? Кому? Мне, например.

"...а в старости у него болели даже вставные зубы"

Перечитала "Гадкого солдатика" -- эссе Петра Вайля об Андерсене. "Только тот, кто боится быть смешным, плюхается в лужу". Всю жизнь Андерсен мучился от зубной боли, "а в старости у него болели даже вставные зубы". Верю.
Скачала на рабочий стол письма Баратынского: читать буду завтра вечером.
Сын купил мороженое с кленовым сиропом и грецкими орехами. Угощаюсь тихо.
Гуляла до Кузнецкого: настроение приподнятое, ноги мокрые... не запутаться бы в календарях.