Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Что-то должно быть неизменным

В поселке, на дачной его стороне, у магазина живет лохматая собака. Так давно живет, что я, видя ее, удивляюсь: многолетняя какая собака. Лежит и меня не узнает. А вот, например, перчатки. Черные. В 2016-м они, как сказочные руки, танцевали на платяных крючках в гардеробе Российской государственной библиотеки. Этой зимой другие черные перчатки ждали кого-то под окном библиотеки на Большой Дмитровке. Пошевеливалась в них какая-то неизменная нежность. Что-то должно быть, если не таинственным, то неизменным...







Вчера вернулась домой

Вчера вернулась домой. Скучаю по родителям (уже говорили по Скайпу). Забрала собаку, встретилась с М.О., который помог нам с пекинцем добраться до Быкова. Пили с М.О. чай с маминым земляничным вареньем, проговорили почти до двух часов ночи. На почте получила свежий номер альманаха "Русские евреи в Америке" (РЕВА). В нем есть и мой текст: "З. Каганский и Ю. Лайонс в сценической судьбе пьесы М. Булгакова "Дни Турбиных". Спасибо редакции.
Коты кричат под окном, думая, видимо, что пора...
Пекинец, похоже, отвык от дома... во временных условиях ему хорошо было, ухаживали за ним, и как ухаживали: такой блестящей шерсти у пекинца давно не было. Если честно, то никогда.
Перед отъездом к родителям забыла открыть размороженный холодильник. Вернувшись домой, обнаружила, что внутри себя холодильник зацвел, покрывшись темно-зеленым пушком. Буйно зацвел, беззаботно.

Рождество

В кабинете моего отца стоит (на книжной полке) девочка с собакой -- игрушка. Такие игрушки делал мой прадед -- протоиерей Иоанн Павлович Ахматов. Деревянная девочка с собакой была и в моем детстве, она всегда стояла среди книг. Я никогда о ней не забывала.
Сплю хорошо, бессонница ушла, даже сны снятся.

Дорога

Собрала сумки. Со всеми встретилась, всем написала. Всех дальних мысленно обняла. Собаку пристроила. Еду в отпуск.
Везу с собой сумку с булгаковскими бумагами: собирала второпях. Не нашла одну важную запись. Обыскалась, все перевернула -- нет. Спряталась каталожная карточка. Где-то.
В вагоне буду доделывать "Дурачка". Буду его валять аккуратно...
М.О. и М. подарили мне на Новый год чай прекрасного терпкого духа и раствор черного тмина -- для укрепления здоровья. М.О. предупредил, что раствор -- противный. Ничего, буду укрепляться от противного.
Поехали...

Про пекинца и город Почеп

19-го ноября я поеду в город Почеп, 21-го утром у Вована присяга. Пекинца, нашу старушку Сатьку, надо оставить в надежных руках до вечера 22-го ноября. Посоветуйте, будьте добры, гостиницу для собак или просто знакомых, кто мог бы подержать у себя пекинца (за деньги, само собой). Еда к пекинцу прилагается. Буду очень признательна... Характер у пекинца добрый, не склочная собачка.
Завтра еду в Музей МХТ. Сегодня буду смотреть детектив. Может быть - выпью немного виски. Хотя статьи недоработанные лягают меня в то самое место, которым я прикипела к монитору, но не для писанины, а для того, чтобы найти убийцу. Перерывы в словах нужны иногда.
А вот моя любимая сова, я ее увидела и полюбила сразу, мгновенно и навсегда.


Сова -- иллюстрация к знаменитой "Естественной истории птиц, систематизированной и украшенной гравюрами, в миниатюре и в натуральную величину" (1776).

Умер Владимир Васильевич Герасимов

Сегодня узнала из ФБ, один хороший человек прислал ссылку: умер Владимир Васильевич Герасимов. Это он когда-то открыл мне Санкт-Петербург: его парадные подъезды и черные. Последний раз мы общались с Владимиром Васильевичем в прошлом году -- по телефону. Коротко. Страшный уход из жизни моей тетки, жены Герасимова, его подкосил, чего там. А до смерти жены он выкарабкался из инсульта с почти обездвиженным телом, но голова была светлой. Когда я приезжала в Питер (в 2010 году) мы встречались -- в квартире на окраине города, где тетка и Герасимов жили без кота. Кот, привыкший, видимо, к житью в коммуналке, в отдельной квартире жить не захотел и сбежал, сиганув в окно.
Мы выпили по рюмке. Я привезла варенье и чай, и икону, ее передали мои родители. И мы с Владимиром Васильевичем определяли ей место -- на книжных полках. Он показывал мне журналы, в которых были интервью с ним. И книги, в которых его благодарили. На шкафу и рядом (на стене) висели фотографии друзей Герасимова, уже ушедших из жизни. И он как-то тихо, без пафоса -- само собой, сказал: "Все ушли. Скоро и мне пора загибаться". Я его, осторожно так, обняла. Но все уже было сказано. И не нами.
И мы опять пошли к столу -- и за столом было весело... Никогда не забуду, горжусь зачем-то очень, что я была тем человеком, которому Владимир Васильевич, не говоривший на бумаге (см. "Заповедник" Довлатова), написал два письма. Редко чем так горжусь, честное слово. Я их даже в ЖЖ разместила.
Надо найти в домашнем архиве фотографии. Найду.
До встречи, Владимир Васильевич. Как-то так.

Настоящие зайцы

Когда у меня начинается бессонница, я становлюсь сентиментальной. Сын спит, собака дышит: во сне холка у нее укоризненная, друг человека не одобряет ночных моих посиделок.
Для сентиментальных настроений у меня есть короткий рассказ. Написал его Юрий Трифонов. Рассказ называется «Кошки или зайцы?». Я люблю перечитывать его, а перечитав, забываю постепенно. Не совсем, конечно, забываю, я помню про что он написан и как. Но только ночью, когда мне не спится, он занимает меня так же сильно, как и я его. Я разговариваю с ним открыто. Мне кажется, что он для меня написан. И рассказ сейчас написан для меня. В нашей общей, проверенной бессонницами, открытости шумит ночной поезд, унося с собой майских комаров, налетевших вечером в комнату. И не только их.
Я вспоминаю. В моих воспоминаниях я вижу себя бессмысленным и жестоким человеком, трусливым и так далее. У Трифонова в рассказе: «жизнь – постепенная пропажа ошеломительного». Писатель между тогда и сейчас, между двумя поездками в Италию, между двумя рассказами: тогда ему было 35, сейчас 53, и он уже не может курить и не спать ночами.
Моя ремарка: я еще могу курить и не спать ночами, но уже нет того хмеля и тех, кто хмелел поблизости. Надо бы сказать точнее: не поблизости, а в поле зрения, бесконечном и одновременно хорошо очерченном. В этом поле любой знакомец мог оказаться незнакомцем. И даже наоборот. Ночные звонки не пугали, не умирали от водки бывшие сослуживцы. Утренние соловьи не тянули одеяло на себя, их пение было тогда фоном, ошеломительной подсказкой наступающего снова и снова утра. Теперь мы с соловьями один на один. Они поют, я молчу, думая о своем: «Латвия присоединилась к Бернской конвенции в 1928 году, римский акт, защита авторских прав, да… понятно, почему Ригу так любили предприимчивые издатели». Фигура на балконе – заставка для соловьиной песни. Ну, Бог с ними.
О чем рассказ Трифонова? (Это я себя спрашиваю). Он о том, что любой рассказ, если ты к нему возвращаешься, продолжается по-другому. Ошеломительность уходит, ее место занимает неожиданно простой сюжет, который и раньше в этом рассказе был, но ты его не видел, не знал о нем. Из одного рассказа, со временем, получаются два. Три -- это уже стяжательство.
«Кошки или зайцы?» -- это два рассказа.
Едет человек пятидесяти трех лет из Рима в город Дженцано (второй рассказ) и вспоминает прошлую поездку и себя в тридцать пять лет (рассказ первый). Он хорошо помнит этот город: «Тогда в компании полупьяных и ошеломленных друзей я сидел в траттории Пистаментуччиа, пил кьянти, ел жареную зайчатину (то была особая охотничья траттория, и все убранство внутри эту особенность подчеркивало: рога оленей, чучела, оружие на стенах), пел песни, раскачиваясь на лавке и обнимаясь с соседями». Первый рассказ, написанный восемнадцать лет назад, назывался «Воспоминание о Дженцано». Лирическая проза 60-х, восторженная до сухости: «Я не мог бы внятно объяснить, что значила для меня ночная площадь в Дженцано».
Здесь снова моя ремарка: я вспоминаю свою первую поездку в Италию, ночную прогулку по Флоренции. Пространство города открывалось мне как-то обычно, тишиной деревенского кладбища. Крапива (запахи!), шаг от кривой березы – и ты накрыт куполом Брунеллески, и сам себе не веришь: а ты ли это -- с букетом крапивы в терракотовой ночи?
Человек во втором рассказе Трифонова спрашивает у своего спутника, итальянца Джанни, про тратторию Пистаментуччиа. Тот отвечает, что она все еще существует, но у нее теперь новый хозяин. «У прежнего хозяина два года назад случились большие неприятности. У него был процесс. Его обвинили в том, что вместо жареных зайцев он давал гостям жареных кошек». Через мысли о неправде первого рассказа – значит, «не охотничий запах зайчатины, а – жареные кошки?» -- приходит другая мысль: «Вот как надо кончать рассказ! Надо его дописать!». А потом, за ней, мысль, что ничего дописывать не надо. Но второй рассказ уже дописан. Теперь траттория в Дженцано называется «Настоящие зайцы».

Дядя Искандера и «чужие краи»

Вчера перед сном прочитала один из любимых коротких рассказов – «Мой дядя самых честных правил…» Искандера. Вспомнила, что познакомил меня с этим рассказом мой старинный приятель. (Приятель, нет у меня почти никакой надежды, что ты читаешь мой ЖЖ. Но если вдруг ты его читаешь, знай: я помню о моем долге и хочу его вернуть. Главное, могу.)

Мне так нравится «Мой дядя…» Искандера, что я берегу его на тот случай, когда слов нет. Рассказ – мосток, один из тех гибких мостков, которые я, время от времени, перекидываю между и над. Я смеюсь и курлыкаю душой, читая про сумасшедшего дядю, влюбленного в глупую рыжую портниху.

Из другого рассказа Искандера, из «Запретного плода»: «Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тети постепенно понижаются в должностях».

Вечером в зоомагазине наблюдала, как два белобрысых мальчика пришли с надеждой:
– У нас есть два хомяка, один рыжий, а другой такой, как вот на этой банке.
– Черный? – уточнила продавщица зоомагазина.
– Да.
– А ветзаключение есть?
– Нет. Нам сказали сегодня придти.
– Подождите, я спрошу, – сказала продавщица и ушла далеко, в служебное помещение.
Пока ее не было, белобрысые мальчики не теряли надежды. Один смотрел на морскую свинку, замершую в опилках. Другой просто ждал. Вольер с морской свинкой ярко освещен. Блестит черной бусиной недоверчивый свинкин глаз. Я мечтала, чтобы им разрешили принести хомяков. Чтобы хомяков сразу же кто-нибудь купил. Рыжего и черного. На что мальчики потратят деньги? Не знаю, на что. Не знаю.
Из подсобки вернулась продавщица. Надежда рухнула. Мечта не сбылась:
– Сейчас не надо. Через месяц приносите.
Ну правильно. Через месяц Дед Мороз расщедрится, одарит всех детей. Будут среди подарков и деньги – на осуществление самых несбыточных желаний. Дети повлекут своих родителей в зоомагазин, к волнистым попугаям, к рыбкам и к хомякам. А пока… я ушла из зоомагазина.

Утром бежала на работу. Хорошо на Большой Дмитровке – слегка морозно. У входа в библиотеку заметила человека в светлой дубленке. Мы внимательно друг на друга посмотрели. Видимо, человек в дубленке решил, что риск – благородное дело. Всегда. Он сказал, промямлил быстро:
– Опоздание на три минуты.
– Мы знакомы? – спросила я.
– Общественный наблюдатель, – сказал он и, видимо, тут же пожалел, что так вышло.
Я сказала:
– Вот и хорошо, я тоже.
Человек в дубленке отвернулся. Ему вдруг почему-то стало неловко. И он ушел.
Ага, так это же он – приезжий наблюдатель, помешанный на собственном желании во всем участвовать и за всем наблюдать (активно!). Он пишет письма во все возможные инстанции, жалуясь на сотрудников госучреждений, он участвует в митингах (за тех, а потом за этих), он не знает, как еще прожить. Поэтому он изо всех последних сил симулирует совпадение с инструкцией, с документом. Он не безумен, нет. Он просто слишком настойчив. Дядя в рассказе Искандера, возбуждаясь от обиды, кричит племяннику: «Удушу мать!». Иногда и такие слова подходят к обстановке, ничего не поделаешь. Их даже необязательно произносить вслух. Между прочим, наблюдатель-активист две минуты мне скостил: не на три я опаздывала, а на пять.

В «Моем дяде…» нет точности. Самое точное в нем – иллюзия «ясности ума». Она, эта ясность, пришла к дяде на мгновение – перед смертью: «будто судьба на мгновение решила ему показать, каково быть в здравом рассудке». Но и пришедшая ясность, скорее всего, преувеличение дядиной сестры – «она любила, чтобы все было красиво».

Прочитав рассказ Искандера, я вспомнила о Свидригайлове (недавно перечитала «Преступление и наказание»).
Вспомнила о густом тумане над городом, в котором Свидригайлов, перед тем как застрелиться – «поехать, дескать, в Америку», «в чужие краи», встретил Ахиллеса, «небольшого человечка» в медной ахиллесовской каске. Совершенно неправдоподобная встреча, но оттого в нее и веришь. Наверное, в какой-нибудь диссертации на тему «Достоевский и Диккенс» Ахиллеса давно уже свозили в Англию и вывезли, через незавершимый диалог, обратно. Туманы, обозначив в карнавале своих героев, породнились.

Кстати, про Америку. Меня одолели мошенники. Они хотели, чтобы я поиграла в лотерею «Зеленая карта». Я сама виновата. Видимо, бродя от бессонницы по интернету, где-то «наследила». Сначала мне настырно присылали приглашение пройти регистрацию и стать таки участником. А на прошлой неделе – позвонили на мобильный. Женский голос уэкал и гэкал, в нем сквозили повелительные нотки:
–Вы еще не заполнили анкету?
Я:
– Нет. И не буду.
Голос:
– А почему?
Я:
– Такого решения я не приняла, поэтому не заполнила. Видите, повода для разговора у нас с вами нет.
Голос обиделся – запел:
– Вы что думаете, Америка вас приглашает? Вы что думаете, она вас зовет?
Я:
– Ни в коем случае.
В трубке треснуло, связь прервалась.
Нет, не зовет меня Америка. И я ее не зову. Хотя люблю американскую литературу. Буквально с детства и, увы, в переводах.
Сотрудница, которой я рассказала про американский разговор, сказала не шутя:
– Моей золовке Финляндия нравится. Финны – народ открытый.

В Музее Булгакова (и после)

Сегодня весь день бездельничала. Ходила платить за электроэнергию, по магазинам прошлась: собаке еды купила, сыну купила теплых носков. И красные шары с золотом – на елку. А потом не удержалась, купила настольную лампу. Теперь, с лампой, сижу за своим сосновым столом уютно.

В четверг к 12.00 приехала в Музей Булгакова. Ровно в двенадцать в музее началась удивительная конференция, посвященная автору «Белой гвардии».

Таких конференций в моей жизни до сих пор не было. У меня ум не быстрый, а протяжный. Но я люблю учиться, все время учусь. На этой конференции – сердце обнаружилось в интеллекте, удачно сошлись доклады и докладчики. Такое редко бывает – настоящее происходит в отражении прошлого. В давнем, якобы, контексте. В любом: в музыкальном, в мнимом, в лексическом, в философском, в идеологическом, в биографическом. Других слушаешь с интересом. Не себя.

В четверг, без пяти двенадцать, я еще курила у музейного подъезда. Курила и думала про Бегемота, черного кота, кормящегося от двух булгаковских музеев, нижнего и верхнего.

Кот встретил меня на пятом этаже, у входа в «верхний музей». Сидел и ждал. Приласкался – приласкала. Так и вошли, вдвоем. Бегемоту в его личное блюдце сразу положили вкусную еду.

О докладах рассказывать незачем. В будущем году выйдет сборник – там их можно будет прочитать.
Скажу об ощущениях. В Музей Булгакова я пришла с уважением к чужому труду. С ним, это сразу в воздухе разлилось, пришли все участники конференции. На уважительном, сердечном посыле – весь разговор держался: круг булгаковедов, расходясь, сходился без усилий.

Разговоры про Булгакова (и около) пришлись к юбилейной дате – к 25-летию выхода в свет «Жизнеописания Михаила Булгакова» Мариэтты Омаровны Чудаковой.

«Жизнеописание…» – моя настольная книга. Я ее тискаю и спорю с ней, закладываю нужные мне страницы библиотечными карточками, проездными билетами и огрызками карандашей. Я подчеркиваю и пишу на полях, я ссылаюсь на нее и часто по ней сверяю. Тиская и споря, я понимаю, что я – продолжаюсь. А человек, как заметил наш верный Кьеркегор, начинается с родом и с самим собой.

Улыбка старого кота

Закончила работу с булгаковской базой (на сегодня). Завтра продолжу. Из дневных событий: в дверь звонила белокурая женщина, говорила скороговоркой про какой-то опрос. Я, по-моему, напугала ее своим басом: "Извините, времени на опросы нет".
Прочитала в интернете автореферат диссертации про "Собачье сердце".  В списке литературы нашла странную ошибку в библиографическом описании: когда дают аналитическое описание источника (тексты из периодических изданий, главы из книг), то обычно ошибаются в последней странице, первую обычно правильно пишут. А тут наоборот. Источник, упоминаемый в списке литературы, - статья Василевского Л. М. в журнале "Звезда" за 1924 год, "Новое об операции омоложения".
Василевский (славная была у него семья), в частности,  пишет об одной, "очень интересной психологически", стороне операции омоложения. Основываясь на некоторых результатах опытов с животными, Василевский предполагает, "по аналогии", "что и у людей одним из результатов операции является понижение страха и страданий умирания, ослабление внутреннего протеста против смерти, ослабление борьбы с нею. Такая "эвтаназиа", то-есть облегчение расставания с жизнью, о чем, между прочим, мечтал Мечников, тоже не должна быть забыта при оценке штейнаховского метода".
А. Штейнах в Вене проводил исследования половой железы и ее влияния на организм. В частности, его метод - в изложении Василевского - предполагал  пересадку человеку "части половых желез от баранов, козлов". Воронов, проделывавший то же в Париже,  брал материал "от высших обезьян". У нас тоже этим как-то занимались. Опыты проводились на собаках, на лошадях. Еще примучили старого кота (в Ленинграде), сделали ему "штейнаховскую операцию". После нее у старого кота стала свежая и блестящая шерсть, а "во рту даже появились новые белые зубы". Зачеширился кот.
После описания  обнадеживающего опыта с котом, Василевский итожит: "Но увлекая массы неосуществимыми покуда надеждами на победу над старостью, надеждами, крушение которых принесло бы человечеству много горечи, хирургия и, в частности, хирургия русская будет продолжать пристально изучать и проверять плодотворные идеи, брошенные в медицину Штейнахом и Вороновым".
 Все "шероховатости и затруднения" на этом пути, "несомненно, будут преодолены", - уверен врач Л. М. Василевский.
Да, хватит, пожалуй, на сегодня контекста.