Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Как без рук

В марте сломался мой Асус-старичок. Три года вместе, буквально не расставаясь. Измотанный всякой речью,  не выдержал мой друг такой круговой нагрузки. Без компьютера — как без рук, чего уж. Новый друг приехал сегодня: красавец (пока),  легкий, не слишком задумчивый. Надеюсь, сберегу его на сколько-то лет...

Сдам второй том булгаковской библиографии в типографию, и будет привычное: два рассказа, записанные не слишком старательно, плюс один, витающий  пока между редактурой второго тома и сюрпризами верстки, помещу здесь, для сдержанной ЖЖ-жизни.

Весной всякий удел, даже самый тревожный, в радость: не кажется он непоправимым. Весне — дорогу, друзьям моим — спасибо за поддержку. 

Прорвемся, не зря мой новый ноутбук ехал из острожного города на реке Туре. В этом городе моя мама родилась: не так задумывалось, но война так распорядилась. 

В сводках наших — войны сегодня нет, но мы подозреваем своих. Упорно, не имея на это никаких оснований, мы не можем смириться с тем, что подлинное — всегда вне системы. Бывает, с уважением к ней, но вне ее... всегда вне. Во всяком случае, на первых и на вторых, каких-то скудных уже, но порах, подсчитанных и якобы опровергнутых, подлинное, учась и памятуя, шурует одиноко. Так и сяк находим себя в речи, обтешемся об нее, дальше глядишь -- уже и наука... помни добро, а зло забывай.

Известный сценарий не по текстам чешет, по биографии идет, веками затверженный. Да, не слишком ладно складывается эта коммуникация: между человеком и обобщенными оппонентами. Навязла она в зубах. Исключить бы из нее то, чего не надо включать в научный разговор: одного в системе задели — десяток в пустое движение приходит...

Чистоту блюсти, мутузя не текст, но автора текста по густым иерархиям, не надо, если автору и рецензентам — ближе к пятидесяти, а то и за...  

Есть такой известный жанр, полемика. К ней прибегают в том случае, если за науку, и правда, радеют. Не могу, как говорится, молчать. А так... без участия подлинного к явлению нечаянному, но осознанно вступившему в долгий замес, имеем мы намеки околоточные, кто какие, каждый — свои, но отмечаем: бахвальство захватывает... итогов не связуем, утягиваясь в пошлейшей диете: кто не с нами, тот против нас.

Наказуемый системой ускользает,  чувствуя неладное. Небрежность пугает тех, кто в системе остается. Своя небрежность давит, но чужая — гнетет: по уху, если что, так она заедет, что, ужом поганым нечаянно становясь, по сноскам постраничным свой синяк не растянешь.

Никак не растянешь. 

Вышел если на ринг, то что в ответ? — Ответ. Внесистемный человек подначивает, напирает: дайте его, этот отпор, не тонко зверствуя по углам, а вполне публично. 

Кому-то тому, кто как-то не так...

Метафизику, как щебечет нам пришлый опыт, надо отстаивать тихо — в слове ее закреплять: разнообразие принимая, общую «симпатическую антипатию» из оборота не выводя, из методологических задач искусство не упуская. Иначе истории литературы,  шире — истории, снова придется оправдываться за инвариантные результаты.  Будьте внимательнее не к сплетням, а к текстам... к слову.  

Признание нас настигает. Шутит зло. 

Мы разойдемся снова, чтобы снова сойтись: в коротком тексте из сборника «Собеседники на пиру» мы точно побываем вместе. Мы повторим этот совместный опыт, сославшись на такую-то страницу, повтор этот с нами останется, будет зачтен как речевое усилие, как выход из немоты в пространство слова.

Наша лебдя

Наша лебдя

В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и настоящим друзьям, а к несуществующему кому-то. Предмета стихов не существует, однако они все же к кому-то обращены. 

Лирическое наследие Афанасия Фета сопротивляется генетическому подходу к исследуемым поэтическим образцам. Тяготея к грамматической андрогинности, Фет строго разграничивал биографический и поэтический текст… Я тебя не встревожу ничуть, я тебе ничего не скажу… Не решусь ни за что намекнуть…  

Поэт не решался, а мы к нему – так и летим.

В нынешнем нашем мире, существующем без грез и даже будто без больных бессонных ночей, без плачущих миражей – отголосков сознания, слабоватых с точки зрения условной монументальности нашего государственного мира, такой поэт – на вес золота для интровертов, не желающих штурмовать тот высокий бережок, на котором спасаются от наступающего поколения те, кто сначала вскарабкался, а затем ужаснулся тому, что угрожает всякому тексту жизни… 

Collapse )

"Романтизм перед лицом критики" и т. д.

Сейчас в работе над вторым томом булгаковской библиографии — несколько десятков монографий и сборников, выпущенных в 1960 — 1970-е годы.  Тех, в которых имя Булгакова редко, но упоминается: например, в потоке рассуждений о «субъективном реализме». Конечно, был и «объективный реализм», но это — у Чехова, у Булгакова исключительно субъективный. 

В одной из монографий встретилась мне глава «Романтизм перед лицом критики». Представив это гладкое лицо, чуть не заплакала.  Так ведь не разжалобишь...

Небо над Москвой — по Рокотову — с сединой.  На выставке «Федор Рокотов. Собрание Исторического музея» побывала еще две недели назад. Очень понравилась мне выставка. Сходила бы еще раз, да вот некогда. 

Снова — долги по статьям, надо срочно долги эти отдавать. Две статьи — в соавторстве, весьма ответственные. Но темы интересные, с привлечением архивных источников.  Да, по Витгенштейну, знак не определяет логическую форму, если не учитывать его логико-семантическое окружение. Если знак не используется, он не имеет значения.  Никакого не имеет: прежнего не имеет и нового не обретает, переосмысленного  в ретроспективе.   

Театральный роман


Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя.

Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня, разбудил мобильный телефон. Звонил А. П. 

Я сказала:

– Привет, дождь идет…

А. П. сказал:

– Ну понятно, это Пушкин – всегда в дождь гуляет, а ты спишь…

Я ответила:

– Так у Пушкина – цилиндр, он в цилиндре гуляет.

А. П. засмеялся:

– Неудобно спать в цилиндре, вот он и гуляет. 

Говорили мы около часа. Вспомнили даже пресловутого деда – героя новостной ленты, сдавшего внука, увлеченного безмятежной весной, за нарушение режима самоизоляции: за вычурный – на фоне всеобщего дистанцирования – контакт с противоположным полом. 

Во время нашего разговора я сварила кофе, пришел за порцией душевного равновесия Том Котомкин, умный кот. 

Уткнулся серым лбом в мое, свободное от мобильного телефона, ухо. На минуту включил кошачий моторчик – «трыкалку», потом, приникнув с любовью, затих.

Карантин идет, думаю, как по маслу. Душноватые рабочие дни, переходят в рабочие ночи, бегут: редактура второго тома булгаковской библиографии, источники, выявление лакун, статья, переписка с коллегами, теперь – вторая статья. 

Между – разговоры с родителями: папа после долгого перерыва снова пишет картины, да какие. Еще разговоры с работающим в Москве сыном, о котором я волнуюсь (иногда – упрямо, до слез). 

Collapse )

Два веночка из фарфора


В книжной лавке всегда тесно, безлюдно. Кроме тебя, может быть, заглянет еще один посетитель: он молча стоит, склонив голову набок, напротив шкафа, самого высокого в лавке. 

Посетитель не видит тебя. Не ощущает тебя живым. Ну и ты, само собой, не гордыни ради, тоже не ощущаешь его. Сказал же поэт: «Да и не вздохну я». Дальше, помните, у поэта: не взыщу я питей пьяных, друзей прелюбезных. 

В будущем, обещаю, никогда не взыщу. В моем далеком будущем море шумит, песок шуршит, людей нет. Никогошеньки. Только книги. 

Допускаю, что в моем будущем, кроме книг, возможно, живут кошки. 

Похожие одновременно и на китайских божков, и на скуластую художницу – Марину Тома, бежавшую из Москвы с настырным чешским автогонщиком, кошки, положив морды на лапы, дремлют на столах публичных библиотек, вытягиваются на стеллажах опустевших книжных вместилищ.  

Да, не все рассказанное и прочитанное удержалось в моем собрании вечном: тысяча выбывает, становясь болотистым прахом, единица веками держится, запылившись.  

У Марины Тома дедушка был француз. Его сын, отец Марины, тоже носил фамилию Тома. Не слишком гордо, как мне казалось, он ее носил.

Второй Тома, разбавленный советской самозванной культурой, был уже не совсем француз. Он преподавал в советском педагогическом вузе марксистко-ленинскую философию, всегда был угрюм и нарочито неряшлив. Вечерами он пил сам с собой водку, закусывая выпитое присказкой: «Иванова, Петрова, Сидорова… ни дать ни взять…» 

Collapse )

Весна в Химках

Вернулась из отдела газет РГБ.  Не слишком верю в мистику, но что-то слишком часто видела я сегодня как бы знакомые лица. Двоих даже вспомнила... почти опознала. Однако те, да не те. Как всегда. 

Один из этих фантомных встречных, скорее всего, тоже меня  узнал. Смотрел печально (возможно, очень грустно вглядывался, но мое сникшее зрение размывает превосходную степень): мол, что же... вот так.  По Кафке буквально: «Вообще на такие разговоры и согласия не дают и отказа не бывает».  Второй — не заметил, так как был увлечен чтением (видимо, очередного фантастического текста). Дай нам Бог здоровья...

О М. А. Булгакове заметки встречаются и в русскоязычной прессе, выходившей на оккупированных немцами территориях, например, в 1943 году. Булгакова как Есенина, конечно, не развернешь для агитации, но на «загубленный талант» нажать можно — «писатель под запретом» и т. д.

В Химках поют невидимые птицы,  а летают — подшивки в отделе газет. 

Снова мечется по стране чудес любимый белый кролик. Вот же — друг с детства. Месяц март обещает быть вполне рабочим, не без стариковского шепота: «Мимоза... мимоза». Говорят, она бывает еще комнатная,  стыдливая. Mimosa pudica. Умеет, говорят, за себя постоять...

Ранняя весна и ужас птичьих стай

Читаю, урывками, книгу А. Ипполитова «Только Венеция». Заглядываю в почти всеведущий мир, в котором «лагуна покрыта лодками».

Птичьи стаи, стайки и сборища... серафинитовая мечта о Байкале.  И какой-то ужас, вполне тихий, от метаморфоз растерявшейся памяти: где ты был, а куда — еще не доехал...

В мирах, в которых ты сознательно не приживался -- счастливо их внезапных щедрот избегнул, «совесть  ублажают не воздержаньем, а неразглашеньем».

Измерение  неразглашением— чужая вина. 

Грешит эта вина пионерским — липким подходом к человеку свободному, выбравшему тогда, здесь и, может быть, потом, иной путь дожития, тихий.  Вне настырных игрищ. 

Среди действующих лиц, в этой якобы потаенной  пьесе, сорняками определяются подчиненные, а лучом всеохватным -- руководители, герои какой-то дремучей и страшной сказки.  Показательные герои, уж как есть скажу, бесчестные зазывалы. Подлые, чего уж. Не мужских статей, это точно.  А они говорят, что мужских.

Роль прилипчивой назидательности — всегда коллективна. Не позавидуешь, само собой, сценическому наполнению этого комплекса пустоты, этой кукольной острастке в кадре.  Мы  скучную смерть — сжигаем на костре весной. 

Collapse )

Дела субботние

Утром получила на почте книгу. Потом — в Историчку. После — на Дубровку, за знакомой книгой, без которой булгаковская часть моей библиотеки не может считаться полной. Это издание есть в интернете, но привыкшим читать с листа лучше с него и читать. 

Вечером — редактура первого вывода рукописи будущего второго тома библиографии М. А. Булгакова.

А какое небо сегодня было над Москвой. На улице Забелина — жизнь церковная и светская. Дополняют друг друга. Не удержалась, купила апельсиновых корок в белой глазури.  

«Люблю» Маяковского — это неразбериха лексическая, танцующая к ужасу затвора темного —  от пережитой в молодости острой тяги к теплу. Любовь проживается именно в молодости -- раз и навсегда: является вдруг от концентрации в луче целого мира.  В такой большой и малой дозе. Данной тебе на будущее, с запасом. 

Приехала домой. И пошел, меня к себе верно приручая, кулинарный азарт: сделала салат, приготовила щи из кислой капусты. С опятами, с базиликом и со щавелем. Дом — всегда от запахов очага живет.


Путешествие в Калязин

Как-то весной, в мае, довелось мне побывать в Калязине. Поэт, чтец на публику и любитель выпить, попросил меня об этом путешествии. Взяв на работе три дня за свой счет, я поехала в город Калязин. 

Мой приятель, Федор Степанович, назовем его так, был человек скромный: он обладал некой суммой нераскрытых дарований, своих и не своих. 

Нераскрытые дарования тревожили его бессмертную жизнь. Конечно, он старался, делал вид, что и ему бывает весело и радостно от какого-нибудь пустяка. 

Например, на автовокзале он купил мне бутылку апельсиновой воды, сообщив, что знает о моей привязанности к апельсинам и всему апельсиновому:

– Варенья земляничного хочешь?

– Хочу.

– В Калязине, у маньяка сексуального скромного – у отлетевшей старухи, скопились шесть банок земляничного варенья. Потемнели, Машка, ягодки в подвале. Старуха нам – водочки слегка: кушайте, не подавитесь. Мы ей, здрасте вам, умная бабуля. Наливает старушка по первой. И тут мы, осушив, вкатим ей из Мандельштама: из блаженного, певучего притина к нам летит бессмертная весна.

Обомлев от нежности Федора Степановича, замечаю:

– Зверю нет притину, он свободен.

Федор Степанович бежит от меня – курить.

Еще немного расскажу о нем, человеке умном, застрявшем, еще в молодости, в непутевом изломе – в хрустящей от беды суматохе собственной жизни. 

Пил Федор Степанович чуть ли не с детства. Ощущая, что живет в нем талант поэта и чтеца на публику – звонаря словесного гордого. 

Collapse )