Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Наша лебдя

Наша лебдя

В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и настоящим друзьям, а к несуществующему кому-то. Предмета стихов не существует, однако они все же к кому-то обращены. 

Лирическое наследие Афанасия Фета сопротивляется генетическому подходу к исследуемым поэтическим образцам. Тяготея к грамматической андрогинности, Фет строго разграничивал биографический и поэтический текст… Я тебя не встревожу ничуть, я тебе ничего не скажу… Не решусь ни за что намекнуть…  

Поэт не решался, а мы к нему – так и летим.

В нынешнем нашем мире, существующем без грез и даже будто без больных бессонных ночей, без плачущих миражей – отголосков сознания, слабоватых с точки зрения условной монументальности нашего государственного мира, такой поэт – на вес золота для интровертов, не желающих штурмовать тот высокий бережок, на котором спасаются от наступающего поколения те, кто сначала вскарабкался, а затем ужаснулся тому, что угрожает всякому тексту жизни… 

Collapse )

"Романтизм перед лицом критики" и т. д.

Сейчас в работе над вторым томом булгаковской библиографии — несколько десятков монографий и сборников, выпущенных в 1960 — 1970-е годы.  Тех, в которых имя Булгакова редко, но упоминается: например, в потоке рассуждений о «субъективном реализме». Конечно, был и «объективный реализм», но это — у Чехова, у Булгакова исключительно субъективный. 

В одной из монографий встретилась мне глава «Романтизм перед лицом критики». Представив это гладкое лицо, чуть не заплакала.  Так ведь не разжалобишь...

Небо над Москвой — по Рокотову — с сединой.  На выставке «Федор Рокотов. Собрание Исторического музея» побывала еще две недели назад. Очень понравилась мне выставка. Сходила бы еще раз, да вот некогда. 

Снова — долги по статьям, надо срочно долги эти отдавать. Две статьи — в соавторстве, весьма ответственные. Но темы интересные, с привлечением архивных источников.  Да, по Витгенштейну, знак не определяет логическую форму, если не учитывать его логико-семантическое окружение. Если знак не используется, он не имеет значения.  Никакого не имеет: прежнего не имеет и нового не обретает, переосмысленного  в ретроспективе.   

Театральный роман


Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя.

Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня, разбудил мобильный телефон. Звонил А. П. 

Я сказала:

– Привет, дождь идет…

А. П. сказал:

– Ну понятно, это Пушкин – всегда в дождь гуляет, а ты спишь…

Я ответила:

– Так у Пушкина – цилиндр, он в цилиндре гуляет.

А. П. засмеялся:

– Неудобно спать в цилиндре, вот он и гуляет. 

Говорили мы около часа. Вспомнили даже пресловутого деда – героя новостной ленты, сдавшего внука, увлеченного безмятежной весной, за нарушение режима самоизоляции: за вычурный – на фоне всеобщего дистанцирования – контакт с противоположным полом. 

Во время нашего разговора я сварила кофе, пришел за порцией душевного равновесия Том Котомкин, умный кот. 

Уткнулся серым лбом в мое, свободное от мобильного телефона, ухо. На минуту включил кошачий моторчик – «трыкалку», потом, приникнув с любовью, затих.

Карантин идет, думаю, как по маслу. Душноватые рабочие дни, переходят в рабочие ночи, бегут: редактура второго тома булгаковской библиографии, источники, выявление лакун, статья, переписка с коллегами, теперь – вторая статья. 

Между – разговоры с родителями: папа после долгого перерыва снова пишет картины, да какие. Еще разговоры с работающим в Москве сыном, о котором я волнуюсь (иногда – упрямо, до слез). 

Collapse )

Два веночка из фарфора


В книжной лавке всегда тесно, безлюдно. Кроме тебя, может быть, заглянет еще один посетитель: он молча стоит, склонив голову набок, напротив шкафа, самого высокого в лавке. 

Посетитель не видит тебя. Не ощущает тебя живым. Ну и ты, само собой, не гордыни ради, тоже не ощущаешь его. Сказал же поэт: «Да и не вздохну я». Дальше, помните, у поэта: не взыщу я питей пьяных, друзей прелюбезных. 

В будущем, обещаю, никогда не взыщу. В моем далеком будущем море шумит, песок шуршит, людей нет. Никогошеньки. Только книги. 

Допускаю, что в моем будущем, кроме книг, возможно, живут кошки. 

Похожие одновременно и на китайских божков, и на скуластую художницу – Марину Тома, бежавшую из Москвы с настырным чешским автогонщиком, кошки, положив морды на лапы, дремлют на столах публичных библиотек, вытягиваются на стеллажах опустевших книжных вместилищ.  

Да, не все рассказанное и прочитанное удержалось в моем собрании вечном: тысяча выбывает, становясь болотистым прахом, единица веками держится, запылившись.  

У Марины Тома дедушка был француз. Его сын, отец Марины, тоже носил фамилию Тома. Не слишком гордо, как мне казалось, он ее носил.

Второй Тома, разбавленный советской самозванной культурой, был уже не совсем француз. Он преподавал в советском педагогическом вузе марксистко-ленинскую философию, всегда был угрюм и нарочито неряшлив. Вечерами он пил сам с собой водку, закусывая выпитое присказкой: «Иванова, Петрова, Сидорова… ни дать ни взять…» 

Collapse )

Весна в Химках

Вернулась из отдела газет РГБ.  Не слишком верю в мистику, но что-то слишком часто видела я сегодня как бы знакомые лица. Двоих даже вспомнила... почти опознала. Однако те, да не те. Как всегда. 

Один из этих фантомных встречных, скорее всего, тоже меня  узнал. Смотрел печально (возможно, очень грустно вглядывался, но мое сникшее зрение размывает превосходную степень): мол, что же... вот так.  По Кафке буквально: «Вообще на такие разговоры и согласия не дают и отказа не бывает».  Второй — не заметил, так как был увлечен чтением (видимо, очередного фантастического текста). Дай нам Бог здоровья...

О М. А. Булгакове заметки встречаются и в русскоязычной прессе, выходившей на оккупированных немцами территориях, например, в 1943 году. Булгакова как Есенина, конечно, не развернешь для агитации, но на «загубленный талант» нажать можно — «писатель под запретом» и т. д.

В Химках поют невидимые птицы,  а летают — подшивки в отделе газет. 

Снова мечется по стране чудес любимый белый кролик. Вот же — друг с детства. Месяц март обещает быть вполне рабочим, не без стариковского шепота: «Мимоза... мимоза». Говорят, она бывает еще комнатная,  стыдливая. Mimosa pudica. Умеет, говорят, за себя постоять...

Ранняя весна и ужас птичьих стай

Читаю, урывками, книгу А. Ипполитова «Только Венеция». Заглядываю в почти всеведущий мир, в котором «лагуна покрыта лодками».

Птичьи стаи, стайки и сборища... серафинитовая мечта о Байкале.  И какой-то ужас, вполне тихий, от метаморфоз растерявшейся памяти: где ты был, а куда — еще не доехал...

В мирах, в которых ты сознательно не приживался -- счастливо их внезапных щедрот избегнул, «совесть  ублажают не воздержаньем, а неразглашеньем».

Измерение  неразглашением— чужая вина. 

Грешит эта вина пионерским — липким подходом к человеку свободному, выбравшему тогда, здесь и, может быть, потом, иной путь дожития, тихий.  Вне настырных игрищ. 

Среди действующих лиц, в этой якобы потаенной  пьесе, сорняками определяются подчиненные, а лучом всеохватным -- руководители, герои какой-то дремучей и страшной сказки.  Показательные герои, уж как есть скажу, бесчестные зазывалы. Подлые, чего уж. Не мужских статей, это точно.  А они говорят, что мужских.

Роль прилипчивой назидательности — всегда коллективна. Не позавидуешь, само собой, сценическому наполнению этого комплекса пустоты, этой кукольной острастке в кадре.  Мы  скучную смерть — сжигаем на костре весной. 

Collapse )

Дела субботние

Утром получила на почте книгу. Потом — в Историчку. После — на Дубровку, за знакомой книгой, без которой булгаковская часть моей библиотеки не может считаться полной. Это издание есть в интернете, но привыкшим читать с листа лучше с него и читать. 

Вечером — редактура первого вывода рукописи будущего второго тома библиографии М. А. Булгакова.

А какое небо сегодня было над Москвой. На улице Забелина — жизнь церковная и светская. Дополняют друг друга. Не удержалась, купила апельсиновых корок в белой глазури.  

«Люблю» Маяковского — это неразбериха лексическая, танцующая к ужасу затвора темного —  от пережитой в молодости острой тяги к теплу. Любовь проживается именно в молодости -- раз и навсегда: является вдруг от концентрации в луче целого мира.  В такой большой и малой дозе. Данной тебе на будущее, с запасом. 

Приехала домой. И пошел, меня к себе верно приручая, кулинарный азарт: сделала салат, приготовила щи из кислой капусты. С опятами, с базиликом и со щавелем. Дом — всегда от запахов очага живет.