Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Фантастика на реке Проне

Фантастика на реке Проне

Сны посещают меня под утро.
Недавно приснился сон: пришел ко мне мой друг Окуньков.
Затесался в сновидение героем, и говорит:
– Познакомился с двумя матронами, что тебе видео с маслом – настоящие холестериновые бляшки: пригрелись около и в рост пошли, как морква у Надюхи Шлепнутой на даче, ты бы видел… ногастые оказались, премиум… почти дарма…
Говорит и дышит на меня рябиновыми парами. Чувствую, что впустую пьяным становлюсь.

Куда не торопись, все иначе будешь. Обругал я зачем-то друга своего Окунькова – чересчур злословно:
– Паршивец ты, предатель впалый…

Окуньков исчез, растерялся в густом квартирном тумане. Я остался один. Скуксился, чтобы заплакать от жалости к себе, но слышу – шуршит кто-то, настырный и страшный, у двери моей квартиры. Я медленно к ней приближаюсь, шаг… покачнулся… еще движение… Крадусь, уже не ведая слез, и от страха почти умираю. Думаю, ручку сейчас поверну, если повернется, значит, …, открыли дверь… берусь за шарик якобы серебряный – он легко уходит вправо. Дверь открывается сама. Щелится ужасом моя дверь. За ней – пустота черная.

Я проснулся. На кухне кофе заварил, яичницу – себе и собаке-слепышу – приготовил. Старая собака у меня, душещипательное существо.

Collapse )

Питер. День второй

В понедельник я просыпаюсь рано. Захватив пакет с яблоками и ноутбук, еду в Пушкинский дом – набережная адмирала Макарова, стрелка Васильевского острова. Солнце заливает город, вот мне повезло.
IMG_20140407_170736

У входа в отдел рукописей – удивленная страдальчески морда льва.

IMG_20140407_165856

Беру опись здешней части булгаковского архива: и то надо бы посмотреть, и это, но выдают только пять единиц хранения. Для приезжих, если попросить, можно шесть или даже семь (если листов в папке не так много). Я прошу шесть на сегодня и семь на среду, во вторник отдел рукописей не работает. Альбом Булгакова – историю «Дней Турбиных» в письмах, записках, вырезках и рисунках, конечно, заказываю. Письма еще – издательские и театральные дела Михаила Афанасьевича (сколько не выбирай – все посмотреть не успеешь).

В пять часов я выхожу из Пушкинского дома - начинается моя прогулка по городу: от Васильевского острова до Мариинского театра. Сегодня вечером, спасибо, снова и навсегда, Иосифу Генриховичу Райскину, я буду слушать во втором Мариинском «Иоланту».

Гуляя, фотографирую мобильным телефоном солнце в черных деревьях, вспоминаю свои детские прогулки по городу с Владимиром Герасимовым. Покупаю сыну сувенир – чижика-пыжика. Птичка похожа на главного редактора рабочей газеты, сосредоточенная, но... до времени, до поры.

IMG_20140407_172819

У Львиного моста останавливаюсь, глядя на изгиб канала Грибоедова, повторенный в фасадах домов. Горчица, горчичный, горчичник… Мандельштам. Снова фотографирую.
IMG_20140407_180012 - копия IMG_20140407_180033


У Мариинского театра устраиваю себе перекур. Курим, стоя у урны, вдвоем, я и прелестный питерский стереотип -- дама в черной вуали, седая красавица с тонкими руками. Окна Мариинского театра двигаются, отражаясь в воде.

IMG_20140407_181054

Оформление для светлой «Иоланты», последней оперы Чайковского, придумано современное: с анимацией, с деревьями, корнями парящими над сценой, с головами оленей, от которых - то ли рога повторяются, то ли взмахи крыльев. Слушая арию мавританского врача Эбн-Хакиа «Два мира, плотский и духовный…», я пускаю слезу. Что про слезу сказал Бродский? Что-то сказал, но что – не помню.

Вишневое варенье

ВИШНЕВОЕ ВАРЕНЬЕ
Над поселком, тревожно урча, летел вертолет. Дворник шел убирать второй подъезд трехэтажного дома. У второго подъезда, на скамейке, сидела девушка и пела тонко на незнакомом дворнику английском языке. Девушка смотрела в небо, на пузатый вертолет, и пела про летчика, ошпаренного короткой любовью.
– Прощай, я ухожу, ухожу навсегда, – пела девушка по-английски.
«Сейчас заплачу», – подумала Зинаида Васильевна, наблюдая за девушкой из окна своей кухни.
Докурив сигарету, она сообщила себе самой:
– Коварство без адреса.
На окне кухни погибала подаренная соседкой фиалка. Зинаида Васильевна прикрыла ее газетой – в жизни так много неприятных намеков. Девушка на скамейке больше не пела, урчание вертолета пропало. В квартире наступила тишина. Зинаида Васильевна включила радио. Радио сказало женским голосом:
– Ты отлично знаешь, какую роль в большой стране играет зомбоящик.
– Знаю, – откликнулась Зинаида Васильевна и ушла в комнату.
Радио хохотало ей вслед – разными голосами:
– Сейчас я скажу… давайте… да бросьте вы, ради Бога…
В комнате Зинаида Васильевна нашла старый зонтик и стала искать извещение, добытое ею еще неделю назад из одиноких глубин почтового ящика. Мама прислала посылку. Неделю посылка лежала на почте: у Зинаиды Васильевны не было времени, чтобы посылку получить. Сегодня суббота, выходной. И время есть. Среди бумаг и бумажек, разбросанных на столе, спряталось извещение. Спряталось и никак не находилось. Нервы у Зинаиды Васильевны разыгрались, прошлой ночью она плохо спала – читала от бессонницы. Разве в книжке посмотреть? Зинаида Васильевна метнулась к кровати:
– Ты здесь?.. Вот оно!
Извещение нашлось. В избранном Бабеля, в пьесе «Закат». Найдя извещение, Зинаида Васильевна подбодрила себя цитатой из пьесы:
– Человек, когда он дурак, – это очень паскудно.
Настроение сразу подпрыгнуло – невидимая шкала зафиксировала подъем. Зинаида Васильевна поспешила на почту.
***
На почте очередь. Жарко. Зинаида Васильевна приближалась к заветному окну. За ним – худая сотрудница почты:
– Мелочь готовьте. Нечем сдавать.
– Я за посылкой пришла, – сообщила Зинаида Васильевна.
Худая сотрудница посмотрела на извещение, потом, как-то слишком внимательно, на Зинаиду Васильевну. Сказала насмешливо:
– Заполняйте пока, женщина, обратную сторону.
Протянула бланк. На нем, перед словами «сумма оценки», знакомым маминым почерком было выведено – «б/ц», без цены. У мамы пенсия, мама экономит.
Зинаида Васильевна заполнила бланк – паспортные данные, получила такого-то, затем расписалась. Прошло пять минут, десять. Худая сотрудница почты пропала. За спиной Зинаиды Васильевны, глядя в экран мобильного телефона, вздыхал человек.
– Что-то не несут, – сказала ему Зинаида Васильевна.
– Потеряли, наверное, – откликнулся человек, не отрываясь от мобильного. – Мыши съели вашу посылку.
Зинаида Васильевна хотела ответить ему, что ей для мышей ничего не жалко, но тут появилась худая сотрудница почты: без посылки, но с другой сотрудницей – бойкой и слегка пучеглазой.
– Нету, – крикнула бойкая, – посылочку перепутали вашу, бабуле отдали, со Щорса девять.
Волшебное действие цитаты из бабелевского «Заката» больше не имело силы:
– Как отдали?
– Надо было раньше приходить, – заметила худая сотрудница почты. Медленно, борясь с тоской, она опустилась на свое рабочее место.
Зинаида Васильевна возмутилась:
– Посылки нет, а вы мне нотации читаете. Как же вы работаете?
– Женщина, не надо скандалить, – посоветовала бойкая сотрудница почты, – у нас тоже накладки бывают, мы тоже люди. Мы тоже, может, за вас переживаем, но и вы нас поймите: мы бабуле звонили, просили вернуть посылку…
– Звонили, пока не дозвонились, – пошутил человек с мобильным.
– Почему не дозвонились? Дозвонились. Но бабуля уже того, не понимает – возраст. В вашей посылке что было?
– Вишневое варенье было в моей посылке, – ответила бойкой сотруднице Зинаида Васильевна.
– Ее посылка легкая, мы проверяли. Ваша, видите, с вареньем. Может, в бабкином ящике бумага туалетная. А тут – варенье ей упало даром. К чаю.
Очередь засмеялась. Улыбнулась даже худая сотрудница почты.
– Я буду жаловаться на вас, – решила Зинаида Васильевна.
– Да хоть куда, – сказала худая сотрудница и надела очки.
– Утомили вы всех своим вареньем, – вздохнул человек с мобильным, – полчаса до перерыва на обед.
Голос очереди его поддержал:
– Как при советской власти – варенье в посылках… сходи в магазин – любое купи: хоть вишневое, хоть абрикосовое. Дешевле выйдет.
Сраженная логикой очереди, Зинаида Васильевна отошла от окна.
– Женщина, – вдруг услышала она голос худой сотруднице почты, – сходите сами за своим вареньем, на Щорса девять бабка живет. За бараками бывшими. Коноплева ее фамилия, Коноплева Александра Ивановна.
Бойкая сотрудница тут же крикнула:
– Бланк только нам оставьте, вы его все равно уже заполнили. Вам он не нужен, а у нас отчет.
– Давайте, я передам, – сказал человек с мобильным и взял у Зинаиды Васильевны заполненный бланк.

***
На широком крыльце почты, видя сытные сны, лежали две рыжие собаки. Крепкая рябина равнодушно вытесняла из пейзажа вечные рифмы. Зинаида Васильевна решила: «Скажу маме, что получила посылку, к бабке, конечно, не пойду».
Тут кто-то осторожно дернул ее за рукав:
– Шурка Коноплева, я ее знаю, сын у нее в Саратове.
Перед Зинаидой Васильевной стояла женщина – добрая лицом.
– У Бога свое мнение: одному дает, у другого забирает, – сказала женщина.
От доброй женщины пахло пряниками. Зинаида Васильевна призналась:
– В посылке еще кофта. Мама связала. На день рождения.
Добрая женщина кивнула:
– Труда сколько, я понимаю. Иди к Шуре, не думай. Шурка одна. Сын у нее в Саратове.
Кивнула и покатила свою тележку. Зинаида Васильевна решила покурить, достала сигареты.
– Вот тебе и выходные, подруга, – сказала она крепкой рябине.

***
До бараков Зинаида Васильевна шла по улице Параллельной. Перед бараками Параллельная уходила в Спортивный тупик, образуя своим поворотом подобие площади. На площади стояли два гигантских мусорных контейнера. Мусор был в контейнерах и около них. Откровенный и разноцветный. На контейнерах сидели недоверчивые черные птицы. Зинаида Васильевна не любила эти поселковые места. В двухэтажных бараках, построенных после войны пленными немцами, в униженном навсегда пространстве жили дети, внуки и правнуки рабочих чулочной фабрики «Маяк». За бараками – частный сектор, улица Щорса. Зинаида Васильевна подошла к забору, на котором синела цифра 9, и открыла калитку.
Тропинка вела ее к деревянному дому, темному и изношенному до дыр. Деревянные бока дома залатаны ржавым железом. Занавеска шевельнулась в окне. Зинаида Васильевна постучала.
– Открыто у меня, – услышала она слабый голос.
В комнате бабы Шуры Коноплевой едва умещались железная кровать, шкаф, холодильник и стол у окна, заставленный чем попало: мисками, чашками, банками с непонятным содержимым. На стене, криво, висела «Незнакомка» Крамского, на которой едва заметно читалось – «Ассорти». Баба Шура, хрупкая старуха, сидела на кровати, зажмурившись от страха.
– Здравствуйте, Александра Ивановна, я к вам из-за посылки пришла, вам ее случайно на почте дали, перепутали, – сказала Зинаида Васильевна.
Про себя она подумала: «Одуванчик. Как она до почты дошла? Как посылку донесла, с вареньем?»
– А… – произнесла Александра Ивановна.
Рука бабы Шуры медленно доползла до подушки, пошарила и выползла – с носовым платком. Старуха высморкалась:
– Вчера магнитки были, ушло здоровье, нет здоровья. У меня муж послушный был, не бил. Помер давно.
Зинаида Васильевна покраснела:
– На почте сказали, что моя посылка у вас. Случайно оказалась. Там варенье вишневое и кофта. У меня день рождения в сентябре, юбилей. Мама кофту связала. Из немецкой шерсти…
– Сын летом обещал приехать. Из Саратова. Женился. После Людки нарочно толстую взял, – старуха махнула рукой:
– Пусть будет, толстая дольче живет. Сам не приехал, а подарок прислал. Сходи, говорит, на почту, получи.
Зинаида Васильевна оглядела комнату, ища в ней посылочный ящик. Но его не было. Жалость к старухе оплела ее с ног до головы, в голове один за другим шли порывы: «Сварить варенья и принести, носки купить теплые, лекарств каких-нибудь»:
– Александра Ивановна, варенье пусть у вас остается, кофту только, если не возражаете, я у вас заберу. Обещаю, я вам другую принесу, завтра же. У меня есть новая – теплая. И носки еще шерстяные. У вас, наверное, ноги мерзнут.
Говоря все это, Зинаида Васильевна хотела убежать из дырявого дома – и никогда сюда больше не возвращаться. Даже в мыслях.
Баба Шура снова высморкалась, открыла глаза и попросила:
– Ведерко не вынесешь, дочка? Пахнет. Магнитки эти, вчера чуть не померла. Соседка пришла, супу принесла, я поела…
– Где же ведро? – спросила Зинаида Васильевна.
– Здесь, у кровати. Добрая ты, дочка.
Зинаида Васильевна взяла ведро и вышла во двор. Обошла дом. Под старой яблоней увидела яму.
Руки Зинаида Васильевна мыла в мутной дождевой воде, скопившейся в старой ржавой бочке. Обернувшись, она увидела, что баба Шура, улыбаясь, стоит у окна.
Возвращая старухе ведро, Зинаида Васильевна сказала:
– Варенье ешьте, Александра Ивановна, мне еще пришлют.

***
Выходные закончились. Зинаида Васильевна вышла на работу в издательство, в котором трудилась корректором. Издательство, в основном, выпускало специальную литературу. Доработав до среды, не закончив вычитку текста Модеста Майорова «Цвети, Россия! Уроки патриотизма в средней школе», она схватилась за отгул – в висках заломило, пришла простуда. «Спасибо бабе Шуре Коноплевой, ее магниткам», – решила Зинаида Васильевна.
– Идите, лечитесь, – сказал ей начальник. – Труженица вы наша.
– Спасибо, я домой Модеста Святославовича возьму.
– Не надо, – поморщился начальник. – Отдыхайте. Уроки Майорова, полагаю, Вас и подкосили. На них только грешу.
– Спасибо, – благодарила Зинаида Васильевна, восхищаясь неожиданным сочувствием главного редактора.
– Лечитесь крепко, – напутствовал начальник, – Майоров к декабрю грозится сдать «Могильщиков Руси».
В голове Зинаиды Васильевны пролетело циничное (емкое) слово протеста. Вместе с ним она кометой вылетела из издательства, оставляя после себя хвост из сплетен:
– Зина на старости лет роман закрутила.
– Зинаида Васильевна? Не верю.
– Говорят, моложе ее. Слабоумный, без прописки.
– Симпатичный?
– Куда там. Нос у него с дефектом – одна ноздря.
– Не может быть.
– Еще как может. Нормальный в Москве прописался бы. Этот в поселок нырнул – к пенсионерке.

***
В комнате тишина. Зинаида Васильевна спит тревожно. Сон ее вязок и страшен. Ей снится деревянный дом в ржавых заплатах: на железной кровати лежит старуха Коноплева, перед ней – страшный человек рвет «Незнакомку» Крамского. Баба Шура шепчет: «Что ты, сынок, чужое это варенье, не я убийца, не я…» Страшный человек говорит: «Ассорти». И наступает безжалостно.
– У-у-у, – поет Зинаида Васильевна.
Смешно дергается во сне ее нога.
Мед, малина, имбирный чай – подействовали. Пот прошиб Зинаиду Васильевну. Она проснулась.
Ей снилось что-то жуткое, а что – она не помнила. Зинаида Васильевна, чувствуя, что простуда сдается, захотела обыкновенного чаю и бутерброд с колбасой. В холодильнике, в широкой кастрюле, борщ. Еще кабачковая икра и помидоры. Колбасы нет. Так хочется колбасы. Курить совсем не хочется. Зинаида Васильевна, вопреки собственной слабости, пошла в поселковый магазин.
В магазин, как всегда, очередь в кассу. Перед Зинаидой Васильевной – двое. Один – злой, спина у него злая, – держит в руках бутылку водки. У другого, неряшливого, в руках пакет с яблоками и плавленый сырок. Тот, что с яблоками и сырком, спрашивает:
– Давно жили?
Тот, который с водкой, отвечает:
– Только взял. После Людки. Весной расписались. Тридцать тысяч на свадьбу. Теперь хорони…
Злой тихо выругался.
– Скорую вызвал? – интересуется неряшливый.
– Я тебе говорю – кино ужасов. Приехали к матери, завещание там, все эти дела, она рада: «Сыночек, здравствуй». Анька ей носки теплые дарит, мать ей – кофту. Не знаю, откуда взяла такую. Выпуклая вещь. Модная, по журналу. Сели за стол, выпили. За приезд. Мать на стол варенье поставила. Сказала, что соседка, сука, принесла. Вишневое. Моя хвать ложкой это варенье, и в пропасть – глаза выпучила. Задыхается. Ей эта, косточка, …, не туда пошла. Ну и все… завалилась и лежит. Белые халаты приехали… через час. Несчастный, говорят, случай. Исход, …, очень летальный. По ихнему, значит, вишневая косточка виновата.
– Ты сам как?
– Я мать припер к стенке. Хочешь, говорю, от сына дебош? Я тебе его устрою. На билеты до Москвы потратился, на свадьбу, жить хотел в постоянстве. С Анькой. Теперь с кем мне жить, с тобой что ли, труха?
– Мать не виновата, – заключил неряшливый.
– Не виновата, – согласился злой. – Это соседка, падла, всем угодила – от зависти. Сама всю жизнь за отцом моим бегала. Помню я. За мать взялась. Думала – сын в Саратове, я Шурке тут заботу окажу: она на меня дом перепишет. Вареньем подстраховалась. Косточка – не отрава, застряла – так не судите больно, несчастный случай.
– Так оставишь? – спросил неряшливый.
– Кишки выну, – ответил злой. – Мы с Анькой матери посылку прислали – тюль на окно. Легкий, на руках не держался. Мать говорит, не получала. Где тюль? Богомолица наша, соседка стерва, взяла и в церковь отнесла: нате, батюшка поп, вам тюль.
Зинаида Васильевна прижала колбасу к груди.
– Эй, молодой, – сказал кто-то за спиной Зинаиды Васильевны, – варенье без косточки духа не дает. Вишневое не бывает без косточки. Без нее не так.

Плакали все

Вечером перевезла пекинца из Москвы в Быково. Проводы на Ленинском были тяжкими. Дыня "Колхозница", съеденная "на дорожку", конечно,  не помогла: плакали все -- Вайс, пекинец, привыкший спать на тапочках Вайса, и я.  Обнимались втроем. Чуть не забыли пекинцевы миски.
Сейчас собака лежит, раскинув лапы, на быковской кухне. Илья печалится в своем дому  -- "ничего не хочется есть".
Мне предстоит уборка. Завтра приезжает сын. "Еду домой!" -- крикнул Вовка в трубку мобильного телефона. Так и я очень соскучилась. Очень.
Илья перед нашим с пекинцем отъездом переживал, что мы что-то сделать не успели. Газетные ритмы держат -- до сих пор: "мы же хотели запятые расставить в твоем ЖЖ", "ты еще одну картину обещала нарисовать", "эх, хотели сходить в Третьяковку", "показания счетчика так и не сняли" и т. д.
Только что говорила с Ильей по скайпу. Он сказал: "Я заболел. У меня температура 38 и 3. Я простудился". Наверное,это я его заразила. Я тоже простудилась.
В Вовкиной комнате пахнет краской. Завтра на вокзал -- Вовку встречать. У него четыре сумки, две -- "на колесиках". Значит, в  них едут банки, а в банках огурцы мамины. Она их фирменно маринует. Наверное, приедет и мед. И мята, и что-нибудь еще.