Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

"И они были там..." (Вечер на Покровке)

Во второй половине дня работала в Историчке. Потом прошлась по изменившейся Покровке: выше Маросейки я давно не ходила, а когда-то гуляла в этих местах после работы. Любила здесь гулять.  Малер в витринах, в вагоне темном трамвая, в арках и светофорах. Девятая симфония, несущая в вечернем пейзаже. 

Подарок к Новому году — вечер О. А. Седаковой. Дверь, открытая для друга, дружеский разговор, спокойный и веселый, «и они были там, где хотели всегда». 

Домой вернулась — снова Малер. Что-то еще наговаривает мне город. 

Воображением познают

Весь день работала с материалами, присланными из-за рубежа.  Их не так много, в основном сканы газет и бюллетеней, есть и папка с несколькими документами, а главное -- фото тоже есть. Посильно переводила, отбирая то, что войдет в статью.  Между делом, конечно, слушала музыку, писала и отвечала на письма. 

За окном дождь, шел и перестал. Стало так тихо.  Как сказал Я. Э. Голосовкер, воображением познают.  Да,  межзвездный странник, но не смирительная рубаха... с нею получается слишком мужской подход к воображению, с  тюремными пытками во всякой отправной точке: в звездах другие — свободные миры, а в этом застенке лишь игривые мухи. Как-то не очень... 

Как же музыка, друзья, слепые провидцы и несчастные наблюдатели за толпой. Или счастливые?

Я знаю такого. Встречаю его часто на платформе станции Электрозаводская. У него лицо сотрудника ИМЛИ, пахнет от него дурно, куртка — на голое тело, ноги пятками выступают из искусственной детской обуви. Всё — черное: куртка, волосы, глаза, борода.  Стоит, не двигаясь.  Смотрит. На что же он смотрит? 

То ли от одиночества — смотрит на жизнь, то ли просто существует здесь: кого-то ждет? никого не ждет? — только два варианта, а иначе — объяснений нет. Несколько раз пыталась дать ему денег. Не берет.  Не оживляется никак.  

Collapse )

И хор поет

После работы гуляла по вечерней Москве. От Большой Дмитровки дошла до Богоявленского собора. Слушала хор, стоя на улице. Удивляясь доступной красоте. Потом зашла в храм. 

Сентябрь — счастливый месяц, янтарный. Мы брать преград не обещали,  мы будем гибнуть откровенно.

В сентябре, говорят, собирают калину. Еще яблоки сентябрьские, акварельные. С прожилками красными на желтоватой мякоти. Японский вечный штиль... 


Ночной зритель

Посмотрела фильм В. М. Сторожевой «Путешествие с домашними животными».  Хороший сценарий и хороший фильм. 

Между сном, который не приходит, и какой-то чудной явью, снова Пушкин. «Моцарт и Сальери». Сомненье Моцарта: «А гений и злодейство — две вещи несовместные. Не правда ль?» Этот вопрос, обращенный к Сальери (якобы к нему), не утверждение. Ответом на него — тихий яд.

Моцарт прав. И правота его —  залог. Страшно выкупать.  Но так, через неизбежный этот выкуп, проложен всякий путь. 

Витгенштейн, увлеченный зачем-то (в научном дискурсе —  понятно, а так, простите, нет) советским экспериментом, прав: «Если под вечностью понимать не бесконечную протяженность времени, а безвременность, тогда вечно будут жить те, кто живет в настоящем».  Иначе — пустые пары. Как не разуметь этого? Содержание явное. Весьма благотворное для творчества. Как минимум.


Гадкий праздник

Гадкий праздник


Бежал я долго - где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
«Мцыри»


Хватова Таня получила 31 декабря письмо. Его написал Танин дедушка. Из санатория «Озеро Белое». В письме дед в основном жаловался на санаторную жизнь.

«Грустно, Антонина, не знаю куда себя деть. Выхожу на балкон, передо мной – худая сосна, разглядываю ее, но ничего не вижу. Ты обещала, что приедешь, новые очки обещала, Пашку-какашку обещала привезти, чтобы я с ним поговорил о будущем. Ты все собираешься, а вот ведь не успеешь: чувствую, что мне здесь помирать. Тут по сугробам черные коты скачут, я трех видел. Коты черные, а снег белый. Приедешь? Жду», – писал дедушка, обращаясь не к Тане, а к Таниной тетке, Антонине Кульченко – к своей дочери, той еще попрыгунье. В Тверь письмо улетело. Тетя Тоня в тот санаторный для деда год у подруги в Твери месяц жила. Спасибо, адрес деду оставила. Грустно, когда все в прошлом… кто и где жил, за всеми не уследишь.

Дедушка написал это письмо десять лет назад, тогда у Таниной тетки личная жизнь кипела. Допрыгалась тетка – со многими хороводилась, а вышла замуж за какого-то страшненького путейца, за бригадира пути, отбила его у краснощекой и верной жены. Та первого марта, в день рождения путейца, звонила и в трубку молчала… Но поздно, бывший муж больше чем себя теперь ее боялся.

Жила тетка с бригадиром пути словно впопыхах: среди натужного хрустального уюта они метали друг в друга неосторожные слова. Собаку завели, а через год – усыпили. Собака, как сказала тетка, заболела какой-то особой -- собачьей тоской: шапку теткину зимнюю порвала, укусила Маняшу Бивневу, рыжую кассиршу. Маняша, в отсутствие тетки приглашенная путейцем «на разок», у тетки в квартире ночевать осталась. Собаку тетка с путейцем усыпили… однако в совместной их жизни все окончательно разладилось: прошлым летом путеец, истомившись жить на два дома, ушел к кассирше насовсем. Тетя Тоня слишком пить стала, а потом в церковь пошла – чтобы оказаться при Боге. В деревню перебралась. Пашка, сын ее и Танин двоюродный брат, продал этой осенью квартиру материну, женился. На своей бывшей однокласснице…

Таня недоумевала: за что дедушка так любил Пашку? За то, что он – первый внук? Наверное, за это. Еще за то, что Пашкино детство прошло при беспризорной матери, гулявшей с кем ни попадя ради женского счастья. Беспутных любят больше: своего сына, Таниного отца, дед тоже любил, но как-то про себя – тишком, ничем почти не выдавая своего чувства. С внучкой – с Таней – почти не общался.

Деда она помнила смутно. Иногда родители приводили маленькую Таню к деду в гости. «Кто ты?» – спрашивал Таню дед. «Хватова Татьяна», – отвечала Таня. «И я – тоже Хватов», – говорил дед и улыбался осторожно, растерянно: мол, сам не знаю, как так получилось.

Таня Хватова родственников сторонилась: говорить не о чем. Кто за душевный покой одиночеством платит, тому игра чужих теней, весь этот пир житейский, глупый и жестокий, ни к чему. Веселья – на копейку, а последствий от него – воз и маленькая тележка. Чичиков в бричке, Селифан кучером, а в лакеях – Петрушка, суровый малый с крупными губами. Сюжет становился ежеминутно занимательнее… однако пирушка, как водится, кончилась дракой. Про Чичикова думали, что он то ли капитан Копейкин, то ли Наполеон. Таня не хотела впускать в свою жизнь, как она говорила, гоголевские мертвые образы. Она хотела разумной трудолюбивой жизни, и она, эта жизнь, у нее более-менее получалась. Кроилась без происшествий. Без потрясений. Шла спокойно.

В последний день уходящего года Пашка позвонил – в гости напросился: утром 31-го принес пакет с фотографиями семейными, документы – дедовы удостоверение ветерана труда и свидетельство о рождении, вот это письмо в пакете было, написанное дедом незадолго до смерти, которая пришла к нему, как только он уехал из санатория «Озеро Белое». Сердце остановилось у деда во сне. Радуясь, что вернулся домой, в свою однокомнатную малогабаритку, он выпил розового вина «Солнце Кубани» и, не притронувшись к ужину, приготовленному Таниной матерью, заснул для вечности. Следующим днем выяснилось: дед оставил завещание. Его квартира переходила не к Пашке, а к Тане Хватовой. Тетя Тоня на поминках плакала: «Что же он? Не предупредил, не спросил, не подумал…» Да, странный дед. Всю жизнь о дочери и сыне ее пекся, переживал, как у них все не ладилось, и денег с пенсии – всегда пожалуйста, а завещание – на Таню. «Будет у нашей Тани приданое, – говорила тетка на поминках, – возьмут нелюдимую нашу замуж не одну, а с квартиркой. Кто-нибудь, да найдется».

– Одна новый год встречаешь? – спросил Таню Пашка.
– Одна.
– Приходи к нам.
– Спасибо. Я уезжаю.
– Куда?
– В санаторий.
– А… неплохо. Далеко?
– Близко. На электричке – час.
Таня не хотела говорить Пашке, что едет она в тот самый санаторий, в котором когда-то зимой, наблюдая за прыжками черных котов, скучал дед. Пашка – без волос на голове, бритый наголо для мужественности – не волновался о Тане. Ему не нравилась Танина одинокая жизнь. В этой жизни было много равнодушия: книги на столе и мандарины на подносе – вот и весь Новый год. «Женщина без веселья не расцветет никогда», – думал Пашка, угадывая в Тане будущую старую деву.
Уходя, он сказал:
– Бросай курить, я вот бросил. И сил сразу стало больше. А ты – слабый пол, тебе это совсем не надо.

Таня не была подвижной в делах сердечных. Бесплотная она, беспилотная… Пашка даже не презирает ее, так как не за что ее презирать. Нет ошибок, нет погонь за счастьем, в которых надорвалась Пашкина мать, превращенная – тревожным договором бестелесного с бренным – в суетливую старуху, мечтающую о милосердии Всевышнего так по-детски, будто это не она била сына по лицу за то, что тот сжег гитару, подаренную ей ни кем-нибудь, а Пашкиным отцом.

Отца Пашки никто из родственников никогда не видел. «Моей синеглазой королеве от шалуна Вити. Лето. Село Цыпка. Туапсинский район», – написал на гитаре Витя-отец. Шариковой ручкой. Круглыми буквами.

Пашка, ему десять лет было, сжег гитару после того, как спросил у деда – долго собирался: «Кто был мой папа? Дядя Коля или еще кто?» Дед, подумав, ответил: «Вот “еще кто” и был. А сейчас у тебя папа – Константин Петрович, добрый человек». Получается, у всех – папа один и на всю жизнь, а у Пашки – не один, и новый этот папа, Константин Петрович, называет его зверушкой: «Иди сюда, ушастый зверушка, будем матери твоей совместно помогать. Ей ведь с тобой тяжело, понял?» А потом и этот пропал. Мать сказала: «Не склеилось». От Константина Петровича остались в доме две белые футболки и новая гитара, на ней никаких надписей не было.

Мать повесила новую гитару на стену, рядом с картиной, неизвестно откуда в доме взявшейся. Картина, портрет грустной черноволосой женщины, сидящей у стола и разглядывающей собственные, вытянутые на столе, красивые руки, нравилась Пашке. Это был портрет матери, но такой, какой он ее никогда не видел – покорной, задумчивой. Настоящая мать, а не такая, как у него, Антонина-попрыгунья.

Ох, помнил сын о своем проступке. Придя с работы, мать не сразу заметила отсутствие гитары. Сначала понесла пакеты на кухню: собралась готовить. Сегодня, значит, будут гости. Шуршала там, на кухне, и звякала посудой. Позвала. Потом еще. Пашка не откликался. Она вошла в его комнату. Тихо. Спросила, где гитара. Пашка сказал: «У гаражей мусор горел…» Она ударила его по лицу – два раза, наотмашь, сильно. Руки матери пахли луком, она только что резала лук, чтобы прикрыть им селедку, приготовленную к приходу гостей.

В красном рюкзаке Тани, собранном рано утром, поместились книга, ноутбук, сигареты – пять пачек, с запасом, и маленькая банка из-под гречишного меда, ребристая, с крышкой. Бархатная косметичка -- с духами, расческой, зеркалом. Две пластиковые емкости с салатами (крабовый и сырный), жареная курица – в фольге и в двух пакетах. Взяла моченых яблок, тетка прислала Пашке из деревни. Они у него в сумке спрятались, вместе с банкой икры и пластиковым петухом – символом наступившего года. «Чуть не забыл, это тебе, с праздником», – стоя в дверях, сказал он Тане.

Кофе еще взяла, чай, лимон и тростниковый сахар.

В санатории ее уже ждали. Девушка-регистратор так и сказала, увидев Таню: «А мы вас уже ждем». Проживание – два дня, без питания, подальше от веселья. Если подальше, то это корпус номер два. Трехэтажный. В нем длинные коридоры. Хлипкие двери. Тишина, в одном только номере – музыка: поет, выплывая из 80-х, хриплый итальянец. Таня спросила у девушки-регистратора:
– Номер с балконом?
– У нас не курят, – предупредила та.
Вторая девушка, тоже регистратор, уточнила:
– Запрещено на всей территории.

В номере Таня разделась, легла на широкую кровать. Завернулась в одеяло. И заснула. Во сне она увидела свою бабушку.

Бабушка водила Таню по незнакомому городу, пахло сиренью: суетились, не образуя сюжета, цветные кадры весны. Рваный сон, долгий. Увидев во сне Пашкину сумку, из которой он наяву достал теткины моченые яблоки, икру и пластикового петуха, Таня проснулась. Тихо лежала на кровати, возвращаясь в сон. Из памяти вдруг вызволился дед: сел в кресло, рядом с балконом.
– Ну как? – спросила Таня.
– Как в раю, – ответил дед.
– Не уверена, – сказала Таня и улыбнулась.

После одиннадцати, вечером, позвонили родители. Потом позвонил сослуживец, пожелал счастья с большой буквы и всего того, чего Таня сама себе хочет и чего у нее пока нет. Спросил:
– Ты тоже чувствуешь, что в этом году праздника нет?
– Нет праздника, – подтвердила Таня.
– Это правда или это возраст? Настроение такое… не новогоднее совсем.
– Наверное, это правда, – сказала Таня.
– Гадкий какой-то в этом году праздник, вот и ты заметила. Значит, я не ошибся.
– Стреляться, однако, мы не будем, – пошутила Таня.
– Было бы с чего, – поддержал шутку сослуживец.
Да, гадкий праздник. Но есть все равно хочется. Таня достала салаты, курицу, моченые яблоки и банку икры. Включила чайник. После еды и чая с лимоном наступил новый год. За окном ухнуло, потом снова. Над домами гасли золотые искры фейерверков.

Синтетическое счастье разрывается за черными деревьями – солдатами наступившей ночи. Праздник – это бунт человека, отчаянный разговор живых с мертвыми: мы не на вашем месте, мы на своем. Вот вам доказательство: шар подкинут, из него – так и плещет чудо. И пропадает. Ш-ш-ш…

Таня оделась, сунула в карман куртки ребристую банку из-под меда, нащупала в другом кармане зажигалку и сигареты. Показав охраннику ключ от номера, Таня вышла за ворота санатория. Закурила, разглядывая мокрую улицу. Шел снег, колючий, недобрый.
– Зачем же я сюда приехала? – спросила сама себя Таня.
Снова закурила. Окурок от первой сигареты она положила в ребристую банку. Над невысоким забором санатория мелькнуло что-то красное, светящееся тонко. Красный треугольник. «Инопланетянин-карлик сиганул через забор, подарки кому-то привез, мешочек звездной пыли», – подумала Таня.

Всю ночь ухали фейерверки. За стеной кто-то кашлял. Таня долго читала, заснула под утро.

Утро существует для того, чтобы взять себя в руки. Первое утро нового года. После душа, кофе и бутерброда с остатками икры Таня идет на прогулку. Сосны те же, такими же они были и тогда, десять лет назад – худыми. Сосны деда. Не все, но какая-то одна точно его. За корпусом – озеро, а слева от него деревянный дом – бывший шестой корпус: краска почти вся сошла, окна разбиты. У двери – железный квадрат с текстом: «Маленькая спичка – причина большого пожара».

Таня, залюбовавшись потерянным домом и восхищаясь точностью его предупреждений, не успела испугаться. В окне дома появился человек. На его голове робко светился красный треугольник. Неоновый третий глаз. Пирамида – частный случай конуса. И боги в профиль.
– Вы кто? – спросила Таня.
Человек задумался. Лицо его, опухшее и молодое, выражало какую-то глупую тоску. Пузыристое страдание человека, еще не привыкшего страдать.
– Т-с-с, – сказал человек, ткнув себя указательным пальцем в висок:
– Я застрелился…
– Место подходящее, – сказала Таня.
– Ни рубля… – прошептал человек, – …нет.
Обернувшись в пустоту дома, он позвал – как заскулил:
– Нинка, где… слушай меня… я потерял…
– Замерзнете вы здесь по-настоящему, идите домой, – посоветовала Таня. Она вдруг почувствовала себя временно счастливой. В номере она выпьет горячего чаю, заберется под одеяло. Будет читать. Еще день, завтра – домой.
Удивленно разглядывая свой палец, человек предположил:
– Может быть я – вот это?
По главной аллее санаторного парка, медленно приближаясь к потерянному дому, шел, наслаждаясь жизнью, непроницаемый охранник.
– Там человек замерзает, – сказала охраннику Таня.
– Вижу-вижу, – ответил охранник, – это Петька Смирнов. Он больной. Козий царь. У матери его – козы. Шесть. А он бегает и светится.

Кем бы я была на Диком Западе...

И была бы я трактирщиком, если верить тесту "Эха...". Вполне возможно. Была бы, но недолго. Меня -- по совокупности -- довольно быстро прикончили бы: так и ушла бы в мир иной, держа крепко свой доллар. Ван доллар, Wild West!

Вы - Трактирщик

Ты - одна из самых значимых персон на Диком Западе. В конце концов, что еще нужно большинству местных, кроме хорошей выпивки, музыки и красивых танцовщиц. Порой ты несешь большие убытки, стоит в твоем кабаке завязаться драке, но вообще ты тот еще пройдоха и свой доллар держишь крепко.

Про Набокова

Я обещаю про Набокова... я напишу... это мои слова, они получились громкими, но это ирония. Возможно, малопонятная до сих пор. Я хотела сказать вот что: один из лучших рассказов о любви (не у Набокова, а вообще) -- это короткий рассказ "Музыка". В его концовке -- ответ Толстому, его "Крейцеровой сонате". Вот все, что я хотела сказать.
Ирония -- как промежуточный вариант для примирения -- вполне подходящая штука. Чтобы не отвечать по Гамбургскому, не люблю я этот счет. Это я про отношения между исследователями: бывают всякие ревности и всплески, иной раз.
Только что дописала и отправила текст. Перерыв закончился. Приступаем к плану "Б".

Темы воскресенья

В бессонницу -- снова с Зощенко. Рассказ "Страшная ночь". Про Бориса Ивановича Котофеева, который "играл в симфоническом оркестре на музыкальном треугольнике". Который хотел от жизни твердости и боялся того, что "все завтра же может измениться".
Разобрала архив. Написала друзьям.
Задача номер один -- найти пекинцев паспорт.
Ищу. Пока не нашла.