Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Второе лето, или Синица в руке

Гуляла сегодня после работы, но мало: жалко, что я не синица, а то — чирик-чик-чик — и полетела бы, например, в Ригу, в Кинешму, в Тбилиси. Или же в Вышний Волочек.  Бывают у меня такие птичьи мечты — после сдачи очередной статьи. Одну сдала, другая на носу, извините, так и вертится. 

Думаю я, самой смешно, о том, почему в России не приживается миролюбие. Нет, в монологах публичных и в статьях иных, популярных, миролюбия навалом. Его, конечно, пестуют, рассматривают его — как подвиг «сердца духовного».  

Но  между людьми почему-то миролюбия нет.  Подавай человеку интеллигентному коллизии в стиле «свой — чужой».  Стрезва плакат боевой рисуют, а это, знаете, не спьяну над идеей плакать. Страшновато глядеть на такие трезвые рисунки. 

 Вот опять пошли, обостряясь осенью, комиксом о «летнем счастье», разговоры со знакомыми, рисовальщиками комиксов. Что же — из дома иногда выходишь.  

В комиксе публичном — зачем-то унижена любая жена, а муж, как всегда, под кроватью, вылеживает силы тайные — для комичного пинка назойливой бабе: ужо будет тебе, старуха, погляди в осень: сдамся сперва тебе, но впоследствии, дурачина, уж так разочарую.  Картина душит назидательностью, пришедшей от тех, кто так печется о свободе.

Знакомые мои ищут упрямо ответы на вопрос: почему же я, как они говорят (не назову имен, конечно), все еще «сижу на двух стульях»? 

Спрашивают, и смотрят так, будто заплатили мне когда-то за то, чтобы я на одном месте, ведьма ползучая, сидела.  И, понимаешь, не ерзала туда-сюда. 

Collapse )

А потом вышла...

Сегодня был хороший день: много солнца,  птицы говорили о весне, дети на детской площадке взвизгивали от детской радости.  Я только вечером вышла на улицу: купить сигарет и вынести мусор.  Заканчивала текст про Юджина Лайонса, закончила, отправила редактору, а потом вышла.  Я люблю апрель — чудесный месяц, прозрачный и легкий. 

Апрельское время — избавитель: от страха, что  не сможешь чувствовать, что весь человек любящий (тебя и в тебе) в эти каверзные зимние ночи, помучившись,  весь испарился. Нет, жив.  

И сплетни выветрились из головы, чужие самолюбия (я верю и ценю прощение, но безжалостных и глупых не жалею, увы: даже не подходите, сыграю или выиграю, но, прости Господи, не пожалею). Любите и не распадайтесь на цитаты, это вредно. Вот не помню, кто это сказал или посоветовал. Лично мне.  Разрушение позади, это точно...

В апреле можно выкинуть старые ботинки, это такое удовольствие — не передать. И шапку-невидимку сунуть в стиральную машину.  

Тепло весны

Мои белые розы подвяли, но все еще красивы. Люблю я розы, именно белые, а не какие-нибудь. Вчера сын лечил меня от простуды электрической грелкой. У нас эта процедура называется "поджарить маму". От блинных выходных остался один блин, все еще ничего... съедобный.
Читала отзывы критиков о Чехове, его современников отзывы: да, надрывались критики, себя не жалея, подмечая в чеховских текстах много лишних деталей. Известное дело... только "лишними деталями" цельность и достигается. А ровные картинки, как говорили ранее -- "бесконфликтную прозу", пишут, наверное, те, кто мечтает жить так, чтобы не ударить лицом в грязь. Скучно принадлежать не себе, а ватаге чужих мнений: одинаковых, лебяжьим пухом подбитых. На перинке в будущее не летают.
Очень трудно (мне, как оказалось, трудно) не упрекать.
Не упрекать за неблаговидные во всех отношениях поступки: не человеку адресованные, если бы. Прицеливаются к труду, который не просто так -- итогом -- дается, а зарабатывается. Путем всевозможных и весьма увлекательных отречений.
Легкий итог (он ведь кажется таковым) -- это чистовик того самого бредня, перечитанного и высмотренного заново не только для себя -- для других. Я отговорилась в подушку, ночью и шепотом. Утром наступил покой. Безжалостный, не беспощадный. Я сумела, не фальшивя, отказаться от "легкого труда", выполненного честно, чтобы не жить чужими обстоятельствами. Нельзя зависеть от обиды. Пусть от нее зависит обидчик. Так и он, полагаю, долго в этой зависимости не продержится.
Только что на каталожную карточку, на которой написано: "комсомольский активист Акмо(а?)линский, Зеленые огни", села божья коровка. Прошлась по карточке и вспорхнула... И прилетела опять... весна наступила... короткокрылые птицы весны на станции Выхино -- белые и пятнистые.

К выходным (Мы с Тамарой)

На Выхино, утром, встретила незнакомую мне Тамару -- женщину с золотыми зубами. Мне почему-то показалось, что золотые зубы Тамары чем-то замазаны, для конспирации. Точнее, для гармонии: чтобы образ Тамары был весь един и сам себе не противоречил. Все в Тамаре говорит о бедной старости: берет, поседевший вместе с волосами, дешевый плащ из 90-х (китайский -- с большими карманами), сумка на колесах, пустая и квадратная. Я остановилась, чтобы покурить и посмотреть на голубей (рядом со станцией кто-то много лет держит голубятню: белые птицы не летают над нашими путями, а являются, как чудо чистоты, прошу прощения за высокий налет, иначе не определишь). А Тамара ко мне подошла и говорит:
-- Простите, я -- приезжая. А где вы купили такие ботинки?
Я отвечаю, где.
Тамара смотрит заинтересованно:
-- Подождите, я сейчас запишу.
И достает из кармана плаща тетрадку и ручку.
-- Как называется этот магазин? Тысяч пять? Не больше? -- засыпает меня вопросами Тамара.
Я киваю:
-- Не больше.
-- Хорошие ботинки. Я давно такие ищу, -- признается Тамара и снова спрашивает:
-- А пальто вы где купили? Хорошее пальто. Тоже там? В том же магазине? В тысяч пятнадцать я уложусь?
Я снова киваю. Кажется, может, Тамаре, что она побывала в моем благосостоянии, увеличив его раз в сто. Может, и не кажется ей ничего -- только видится. Еда, например. Или просто деньги (на что-нибудь). Я ищу деньги в кошельке. Они там есть. Но как дать, чтобы не нарушить спектакль с такой немыслимой главной ролью? Как не выпасть из него? Думать не надо в таком случае: это меня жизнь научила. В таком случае надо просто совпасть с драматургией, не заносясь выше голубей. Протягиваю Тамаре деньги. Она снова спрашивает:
-- Это вы мне зачем?
-- С праздником вас. Вчера был, -- нашлась я.
-- Благовещение, -- вспоминает Тамара. Благодарит и спрашивает, как меня зовут. Я отвечаю и спрашиваю в ответ, как ее имя.
-- Тамара, -- говорит Тамара.
Она желает мне здоровья и счастья, и всего самого хорошего: "дай вам Бог". Я -- желаю ей в ответ. И мы расходимся. Уходя, я оборачиваюсь, чтобы помахать Тамаре рукой, вижу руку Тамары, выводящую в воздухе легкий крест.
Такие дела...
Приехала домой. Слушаю Локателли, Скрипка -- Давид Ойстрах. Всем, кто думает обо мне, спасибо. Все слышится и читается, но как сделается... только Бог знает. Это я серьезно.