Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

"Три рубля" и чай с яблоками

Больничный лист пока не закрыт. Сплю много, пью чай с яблоками. Смотрю и читаю. В частности, рассказы И. А. Бунина. 

В частности, рассказ "Три рубля" 1944 года. Из поздних. В рассказе этом, с яркими и быстрыми фиолетовыми молниями по краям и внутри события, рослая девушка в коричневом гимназическом платье отдается незнакомцу в номере уездной гостиницы. За три рубля. Голодная, незнакомец (в рассказе -- "я") кормит ее булкой, большеногая, с серьезными глазами и сиреневыми губами. В описании внешности героини, как часто бывает в рассказах Бунина, не последнее место занимают ноги. Здесь -- "пропыленные смуглые девичьи ступни".  Сблизившись с рослой девушкой, незнакомец жалеет и любит ее внезапной любовью, утром они говорят и не могут наговориться, и целуют друг другу руки... и не расстаются. 

Он и она, бедностью доведенная до несвойственной ей роли, уезжают в Ялту, живут там осень и зиму, а весной она умирает от туберкулеза. Он хоронит ее на местном кладбище. Рассказ, который является воспоминанием героя о давно прошедшем,  заканчивается крестом на могиле, одной из самых дорогих для повествователя: "И я уже больше никогда не увижу его -- бог милосердно избавил меня от этого".

Collapse )

Короткий Петербург

Закончив рассказ и дела домашние, посмотрела на фотографии, которые я привезла из Петербурга. Поездка была шибко рабочей, поэтому фотографий мало: я гуляла по городу только во вторник, после девяти вечера, и то коротко -- до Михайловского замка. И Питер пустовал как будто. Людей мало.



Но какая яблоня, и как красиво цвела во дворе дома, в котором я жила.



Две вывески, "Диалог" и "Слуховые аппараты", совпадают друг с другом.



Это я греюсь, выйдя вечером из Российской национальной библиотеки.



Вот такая странная картинка висела напротив моей временной кровати.


А это я утром, сосредоточилась перед архивным броском.


К дому, в котором я жила, можно было попасть тремя путями. Один -- окольный. Я прошла и этим путем. Не пожалела. Рядом с домом собор Федоровской иконы Божией матери и тыльный питерский пейзаж. Тоже красивый. По-своему...


Фотографировала планшетом, поэтому -- как удалось.

Настоящие зайцы

Когда у меня начинается бессонница, я становлюсь сентиментальной. Сын спит, собака дышит: во сне холка у нее укоризненная, друг человека не одобряет ночных моих посиделок.
Для сентиментальных настроений у меня есть короткий рассказ. Написал его Юрий Трифонов. Рассказ называется «Кошки или зайцы?». Я люблю перечитывать его, а перечитав, забываю постепенно. Не совсем, конечно, забываю, я помню про что он написан и как. Но только ночью, когда мне не спится, он занимает меня так же сильно, как и я его. Я разговариваю с ним открыто. Мне кажется, что он для меня написан. И рассказ сейчас написан для меня. В нашей общей, проверенной бессонницами, открытости шумит ночной поезд, унося с собой майских комаров, налетевших вечером в комнату. И не только их.
Я вспоминаю. В моих воспоминаниях я вижу себя бессмысленным и жестоким человеком, трусливым и так далее. У Трифонова в рассказе: «жизнь – постепенная пропажа ошеломительного». Писатель между тогда и сейчас, между двумя поездками в Италию, между двумя рассказами: тогда ему было 35, сейчас 53, и он уже не может курить и не спать ночами.
Моя ремарка: я еще могу курить и не спать ночами, но уже нет того хмеля и тех, кто хмелел поблизости. Надо бы сказать точнее: не поблизости, а в поле зрения, бесконечном и одновременно хорошо очерченном. В этом поле любой знакомец мог оказаться незнакомцем. И даже наоборот. Ночные звонки не пугали, не умирали от водки бывшие сослуживцы. Утренние соловьи не тянули одеяло на себя, их пение было тогда фоном, ошеломительной подсказкой наступающего снова и снова утра. Теперь мы с соловьями один на один. Они поют, я молчу, думая о своем: «Латвия присоединилась к Бернской конвенции в 1928 году, римский акт, защита авторских прав, да… понятно, почему Ригу так любили предприимчивые издатели». Фигура на балконе – заставка для соловьиной песни. Ну, Бог с ними.
О чем рассказ Трифонова? (Это я себя спрашиваю). Он о том, что любой рассказ, если ты к нему возвращаешься, продолжается по-другому. Ошеломительность уходит, ее место занимает неожиданно простой сюжет, который и раньше в этом рассказе был, но ты его не видел, не знал о нем. Из одного рассказа, со временем, получаются два. Три -- это уже стяжательство.
«Кошки или зайцы?» -- это два рассказа.
Едет человек пятидесяти трех лет из Рима в город Дженцано (второй рассказ) и вспоминает прошлую поездку и себя в тридцать пять лет (рассказ первый). Он хорошо помнит этот город: «Тогда в компании полупьяных и ошеломленных друзей я сидел в траттории Пистаментуччиа, пил кьянти, ел жареную зайчатину (то была особая охотничья траттория, и все убранство внутри эту особенность подчеркивало: рога оленей, чучела, оружие на стенах), пел песни, раскачиваясь на лавке и обнимаясь с соседями». Первый рассказ, написанный восемнадцать лет назад, назывался «Воспоминание о Дженцано». Лирическая проза 60-х, восторженная до сухости: «Я не мог бы внятно объяснить, что значила для меня ночная площадь в Дженцано».
Здесь снова моя ремарка: я вспоминаю свою первую поездку в Италию, ночную прогулку по Флоренции. Пространство города открывалось мне как-то обычно, тишиной деревенского кладбища. Крапива (запахи!), шаг от кривой березы – и ты накрыт куполом Брунеллески, и сам себе не веришь: а ты ли это -- с букетом крапивы в терракотовой ночи?
Человек во втором рассказе Трифонова спрашивает у своего спутника, итальянца Джанни, про тратторию Пистаментуччиа. Тот отвечает, что она все еще существует, но у нее теперь новый хозяин. «У прежнего хозяина два года назад случились большие неприятности. У него был процесс. Его обвинили в том, что вместо жареных зайцев он давал гостям жареных кошек». Через мысли о неправде первого рассказа – значит, «не охотничий запах зайчатины, а – жареные кошки?» -- приходит другая мысль: «Вот как надо кончать рассказ! Надо его дописать!». А потом, за ней, мысль, что ничего дописывать не надо. Но второй рассказ уже дописан. Теперь траттория в Дженцано называется «Настоящие зайцы».

Питер. День первый

Поездку в Санкт-Петербург я планировала, но все время откладывала. Рассуждения мудрых знакомых, сводящиеся, если кратко, к совету -- зря не метаться, меня останавливали. Мудрые знакомые на научных потугах собачку съели. Дорого, много мороки, а что на выходе? Всякое бывает на выходе: может быть пробежишь незаметно под литературными шаткими конструкциями. Не самый, надо сказать, плохой вариант.

Накопив вопросы и архивные требы, я поехала в Питер. В шесть утра я была на Московском вокзале, с сумкой, набитой книгами, яблоками, библиотечными карточками – с запасом! И с другой сумкой, которая с ноутбуком. До метро шла, повторяя «Здравствуй, Невский».
IMG_20140406_061950
Зубами от холода я не клацала – оделась по погоде, сын посоветовал не забыть про ушастую шапку дегенерата. И я была в ней и в зимней куртке.
IMG_20140406_061905

Отель, еще в Москве, я выбрала миниатюрный и скрытный – всего четыре номера во втором дворе (в арку, потом еще раз в арку) дома такого-то по Младодетскосельскому проспекту. Конечно, дежурных администраторов в скрытном отеле нет, но я зачем-то надеялась, что они есть. Ровно в 6.30 я подошла к дому, в котором этот отель значится. Арка закрыта железными воротами, во двор не пройти, а мне надо во двор – не в этот, а во второй. Там, во втором дворе, нужный мне подъезд, мое питерское пристанище – теплая комната. Звоню администратору отеля – трубку никто не берет, все спят, так как знают: время заселения постояльца в номер – 13.00.

Женщина с домашней дворнягой, рвущейся к ближайшему дереву, открывает ворота. Я попадаю во двор-колодец. За ним – колодец второй, уже мой колодец. Чайка кричит невидимая, у железной двери подъезда – скромная вывеска, отель такой-то (не буду его называть). Жму на домофон -- на всякий случай. Никто, конечно, мне не отвечает.

В подъезд – холодно в колодце чертовски – я таки попала: дверь открыл хмурый человек с мусорным пакетом. В подъезде – на подоконниках, лестницах и по стенам – вдохновенная нищета.
IMG_20140406_084050IMG_20140406_083925

В подъезде я решила, что поеду так, с сумками, в отдел газет Российской национальной библиотеки (РНБ). В саду «Олимпия», к автобусной остановке я шла через него, мне встретился закаленный старик. Голый по пояс, он, скрестив ноги в воздухе, стоял на голове. Старик, своей отстраненностью, немедленно меня вразумил.
IMG_20140406_082005

Набережная Фонтанки, дом 36, бывший Екатерининский институт -- работа архитектора Кваренги, теперь, как известно, принадлежит РНБ. Здесь отдел газет, в котором я буду работать до пяти часов вечера.
Отдел работает и по воскресеньям: чтобы больше успеть, я специально приехала в этот день. Подшивки приносят почти мгновенно, дежурный библиограф феноменально памятлив, мгновенно ориентируясь в периодическом пространстве он улыбается таинственно и снисходительно (имеет право).

В коридорах бывшего института дышит красноармейская пустота.
Пустота пришла сюда после революции. С тех пор держится. На первом этаже странная галерея портретов (среди них, например, портрет Петрика маслом). На лестнице, у батареи слева, белая голова Вольтера на белой колонне. В правом углу – голова Некрасова. Посередине – слепой Пушкин, с глазами белыми и без зрачков. На втором этаже, на тонких веревочках -- малоформатные снимки царской семьи и двери, двери, двери. Деревянные, старые и бесконечные двери, за ними – никого, воскресенье.

Время в Питере не такое быстрое как в Москве.

Вечером я попадаю в отель. Женщина-администратор требует тысячу за выданные мне ключи – залог. У меня тысячной купюры нет, только больше. И триста рублей. Женщина, вздыхая, берет триста рублей: «Куда вы денетесь… никуда вы не денетесь».
IMG_20140408_092616

В 18.30 меня ждет Концертный зал Мариинского театра. Иосиф Генрихович Райскин пригласил меня на «Перезвоны» Гаврилина. Эта музыкальная поддержка, именно эта, забытая и галантная, нужна мне сейчас.
«Перезвоны» Гаврилина я слышу впервые и удивляюсь, как гениально можно «передумать» Шукшина: «С неба звездочка упала, а и другая упадет. По сватам уехал дролечка, а может дура попадет».