Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Свобода. Настроение a la russe

Сколько раз я слышала о том, что надо и чего не надо. От начальников, от приятелей, стареющих вместе со мной, от знакомых, ищущих чего-то в настоящем нашем времени: славы желающих — поверх голов, скорого и незаслуженного признания — за счет других. 

Слаб человек... хлебом не обойдешься. Суетливо стремясь к той самой недоступной горе,  в себя он верит так  неубедительно,  так несерьезно чужие судьбы превозмогает. 

Под этим катком, однако, уже никого. Нагой, трепещущий ольшанник.

 И текут наши несовершенные монологи... в стилистике последнего доноса. В лес кладбищенский направляются.  

Слабый — диалога не ищет, тишины великой не знает. Стояла смерть среди погоста, смотря в лицо мое умершее. Чтоб вырыть яму мне по росту.

Советчик непрошенный — держится за свое, дичает, опадая под чужой волей.  С ним птички разве небесные. И Бог, которому никто не советчик.  

Разместился, значит, Бог в пустыне негласной... без утепления затылочного.  Мерзнет. Он-то знает, что они пытаются...

Шапка заячья — всегда на Сеньке.

В будущем советчику потеряться — как  два пальца замарать...  легко. Ищи его потом, в корявом иносказании: il y avait des russes à notre mariage.

Правило в коммуникации, видимо, одно: нет спрашивающего — держи язык за зубами.  Говори, конечно, рассказывай. Будь, само собой, для других. C ними будь,  вне конкуренции и за чудотворство.

Если не хочешь  всю жизнь маяться дураком (роль эта, чего уж, приятнее амплуа палача),  будь мудрым полудурком.

Collapse )

С открытыми вратами

Поздравляю нашего дедушку с наградой.  

Позволю себе процитировать митрополита Антония Сурожского: «Тело существует не только для того, чтобы душа родилась, созрела и затем ушла, покинув его; с первого дня и до дня последнего тело было соработником души во всем и вместе с душой составляет целостного человека. Оно навсегда останется как бы отмеченным печатью души и общей жизнью, которую они провели вместе».

Меня с детства учили самостоятельности:

«Унижения, которым мы сами себя подвергаем, разрушают молитву».  С внешними унижениями мы как-то научились справляться.


Неправдоподобно... но хорошо

Между мечтами о заработках на Севере (спокойно, близкие мои) и отдыхе на Юге я, варя картошку (к ней будут жареный лук, грибы и укроп) и доедая остатки хумуса, думаю о тех, кто умеет искать и сохранять. То сохранять, на что спрос будет не сейчас, а потом. Завтра получу посылку с материалами по моей теме -- отправлю ответную. Мне говорят: тема у тебя одна и та же. Да, одна и та же -- текст в пространстве, приключения текста. А вы на другие темы старайтесь. Чего попросту глазами моргать. Если вам что-то все еще интересно, вперед. Если нет, не надо трястись над движением... остановить его нельзя, можно только в нем участвовать. Но -- без замашек злого медбрата, вышедшего из похмелья не слишком удачно, с вопросом в переносице: кого бы сокрушить? Кого бы подавить, как ту английскую свинку... кого бы передразнить и стать кому-то "врагом заклятым". Вот глупости.
Мечты, как известно, тяготеют к реальности. Хорошо, что так, обнажаясь, группируется всё: нечаянное с ожидаемым. Неправдоподобно группируется.
Не знала, что у Модильяни был сын. Всю жизнь трудился скромным священником. В интернете есть фотография. Не похож.
С праздником Богоявления! Дух премудрости и разума -- с нами, как обычно, и ради нас.

Странная тема

У меня в молодости бывали, выдуманные мной, знаковые встречи. Например, встреча с умной женщиной. Я ее выдумала после потрясения -- после испытания чужой судьбой. Чтобы не рехнуться, как я теперь понимаю. Я прочитала в каком-то журнале про Шпаликова, про его жизнь... текст про Шпаликова бы написан в скромной манере, деликатный вышел текст, и короткий, но между строк всё вставало так густо, что я заметалась: Господи, как же так? Зачем? И никто не держит... сплошное удаление. А дочь? А ты сам? И никого... Надо тут уточнить, я в молодости была старушкой (слава, может быть, Богу): увлекалась философией и "Писцом Бартлби", очень. С реальностью соотносилась редко... наслаждалась свободой, понимая -- из тех же книг, что однажды придется жить.
Я выдумала умную женщину, поселив ее в какие-то, скорее всего, американские (западные) будни. Выдумав эту женщину, я пришла к ней, чтобы на нее посмотреть. А она курит и пьет, но не пьяная, так как ей незачем раньше времени выходить из себя: она живет себе тихо, неспешно и задумчиво. Добрая в сущности тетя. Живет у моря. И у леса. Где-то там. Она мне говорит:
-- Все хотят быть порядочными, но никто не может.
Я отвечаю ей -- вопросом молодости:
-- Ну и что?
-- А то, -- говорит тетя, прислушиваясь к сигарете, -- желательно этого неравенства как бы не замечать. Понятно?
Киваю, но вижу: умная женщина могла бы напудриться, ожидая гостей (меня, например). Она, увы, не напудрилась, но и не опустилась.
Я ее запомнила, хотя она, наверное, никогда не существовала.

К выходным (Мы с Тамарой)

На Выхино, утром, встретила незнакомую мне Тамару -- женщину с золотыми зубами. Мне почему-то показалось, что золотые зубы Тамары чем-то замазаны, для конспирации. Точнее, для гармонии: чтобы образ Тамары был весь един и сам себе не противоречил. Все в Тамаре говорит о бедной старости: берет, поседевший вместе с волосами, дешевый плащ из 90-х (китайский -- с большими карманами), сумка на колесах, пустая и квадратная. Я остановилась, чтобы покурить и посмотреть на голубей (рядом со станцией кто-то много лет держит голубятню: белые птицы не летают над нашими путями, а являются, как чудо чистоты, прошу прощения за высокий налет, иначе не определишь). А Тамара ко мне подошла и говорит:
-- Простите, я -- приезжая. А где вы купили такие ботинки?
Я отвечаю, где.
Тамара смотрит заинтересованно:
-- Подождите, я сейчас запишу.
И достает из кармана плаща тетрадку и ручку.
-- Как называется этот магазин? Тысяч пять? Не больше? -- засыпает меня вопросами Тамара.
Я киваю:
-- Не больше.
-- Хорошие ботинки. Я давно такие ищу, -- признается Тамара и снова спрашивает:
-- А пальто вы где купили? Хорошее пальто. Тоже там? В том же магазине? В тысяч пятнадцать я уложусь?
Я снова киваю. Кажется, может, Тамаре, что она побывала в моем благосостоянии, увеличив его раз в сто. Может, и не кажется ей ничего -- только видится. Еда, например. Или просто деньги (на что-нибудь). Я ищу деньги в кошельке. Они там есть. Но как дать, чтобы не нарушить спектакль с такой немыслимой главной ролью? Как не выпасть из него? Думать не надо в таком случае: это меня жизнь научила. В таком случае надо просто совпасть с драматургией, не заносясь выше голубей. Протягиваю Тамаре деньги. Она снова спрашивает:
-- Это вы мне зачем?
-- С праздником вас. Вчера был, -- нашлась я.
-- Благовещение, -- вспоминает Тамара. Благодарит и спрашивает, как меня зовут. Я отвечаю и спрашиваю в ответ, как ее имя.
-- Тамара, -- говорит Тамара.
Она желает мне здоровья и счастья, и всего самого хорошего: "дай вам Бог". Я -- желаю ей в ответ. И мы расходимся. Уходя, я оборачиваюсь, чтобы помахать Тамаре рукой, вижу руку Тамары, выводящую в воздухе легкий крест.
Такие дела...
Приехала домой. Слушаю Локателли, Скрипка -- Давид Ойстрах. Всем, кто думает обо мне, спасибо. Все слышится и читается, но как сделается... только Бог знает. Это я серьезно.

В марте месяце

Утром отправила посылку друзьям. Потом -- в Химки, по делам булгаковским. Снова подшивки, но уже доборы, уточнения. Какое счастье, ей богу, что скребу по газетному дну лапками. Квартира опять вопиет: надо делать уборку. Займусь завтра уборкой, совестясь тревожно, что быт мой таков. Несуразный быт, простите за кокетство (как бы). Дальше -- снова Михаил Афанасьевич. Допишу текст, обещанный Э. А. Надо складывать еще один текст -- про "Дни Турбиных" в Ашхабаде, и быстро.
В Твери вышел сборник, посвященный памяти Т. Ищук-Фадеевой. На следующей неделе заберу его из РГГУ. В сборнике -- мой текст тоже: Каганский, снова он. Усердствую по мере сил, но понимаю, это не конец еще. Не середина даже. Это только начало.
Сыну звонили из военкомата. Хотели вручить повестку. Но отсрочка еще не кончилась, учится мальчик. Подождем с призывом до осени, надеюсь.

"Ида"

Работала в Химках. Приехав, поговорила с родителями и посмотрела фильм Павликовского "Ида". И я, будь я в жюри, дала бы ему премию. Жуткий лживый отрезок, не выпрыгнув, не перешагнуть. Не надо такой идеологии больше: бессмысленной, плотной -- она наново перешивает людей. А жизнь и без этих идеологических трясок, пустых и зверских, скупа на смыслы. Достаточно уже всем. И стилистика "Иды" точна: как бы притча, но на чем же держится визуальный -- скульптурный образ Христа? На чем? Но держится. Но не он. Держится -- Бог.
Вовка был с девушкой в театре. Привез сумку с тиражом. Помимо тиража -- варенье, пюре яблочное и рыжики любимые мои, маминого изготовления.