Category: эзотерика

Category was added automatically. Read all entries about "эзотерика".

"Пришло время под задуматься", или "Перестаньте ходить на лева"

Гороскопы — занятное чтение. Не разбор шахматных партий, зато весело. Открыл в интернете текст «Девы. Что вас ожидает в марте»,  прочитал первый абзац, и минута чистой радости — навсегда твоя. При условии, что настроение у тебя, и без гороскопа, вполне веселое: работа спорится, близкие здоровы,  мама не смотрела сериал «Эпидемия», замшевые сапоги, купленные недавно, пережив чистку нашатырем, снова ожили... сапоги — в порядке. А ты?

Как, если верить гороскопам, составленным иногда с помощью самых невероятных слов,  дела у тех, кто родился в сентябре, под знаком Девы? 

На личном, конечно, фронте.  Например, у меня. Что там в любовной рецептуре звездной? Да что... да то, что «пришло время под задуматься». Сразу, конечно, не просечешь, если опыта нет: забуксуешь, уткнувшись во внезапный пробел между игривым под- и скучным задуматься.  

Однако грубый в шутках словесник-практик, свыкшийся, чего там, с метафизическим нашим разрывом,  быстро смекнет: подзадуматься, увы, придется как-то под. Например, под диваном. Признаюсь, я так и поступаю. Когда Том, кот шотландских статей,  загоняет четыре радужных мяча и двух вязаных мышей под диван, а я их ищу, ложась со светодиодной лампой на пол, я под задумываюсь: «Да где же еще они могут быть, эти четыре мяча и, хотя бы одна, ешкин кот, вязаная мышь?»

Collapse )

Вот я верю...

Вот я верю. Мне это естественное воплощение совсем не мешает жить: работать, любить, ошибаться и сомневаться. Без веры нет выхода из ошибки перевалочной и ошибки окончательной, смертельной. Есть только карикатурный "пузырь из кожи", избавленный от всего ненужного. Типа Ленина в его нынешнем состоянии. Типа соломенного божка, венчающего замогильную иерархию. Усопшие, но рядовые избавляются от ненужной утробы -- в коротких могилах. И никого при этом уже не отыскать.
Нет худых источников. Есть слепые глаза.
Я, опасаясь почему-то популярных книг, долго избегала этой книги, воспоминаний В. В. Познера. У меня, само собой, нет к автору никаких предубеждающих чувств, наоборот -- есть ощущение сопричастности к самостроительству (любому): слушаю/читаю и понимаю. Одушевляемся мы в словах. В тексте, как в нечаянном баре, мы сходимся. Боюсь, навсегда. Все выражалось уже, и не раз. На протяжении истории. Но мы ищем глубины не чужой -- своей, в которой "и при суете дневной" не забудешь красоту звездного неба. И как она нам дается? Видимо, через глубину предчувствия прошлых веков.
Меня смущает в прочитанной книге (простите мою якобы высокомерную оппозицию: в данном случае -- я читатель, и только), странная презентация веры: как суеверия, а не как свободы. Тут какая-то сшибка смыслов, затравленная навсегда историей смиренных отцов.
В вере/свободе вопросов столько, что она ими буквально живет. И никакого мракобесия и рабства не культивирует. Нет в этом нужды. "Как поживаете? -- Вашими молитвами". Есть еще вариант ответа -- не дождетесь. Но он, по-моему, грубоват.
Вера -- это неожиданность. Всегда. Она проявляется в сущности вопроса, заданного свободой. Если это подлинная вера. Не суеверие.
Вера с наукой не конфликтует, наоборот. Здесь я могу перечислением увлечься, поэтому назову Павла Флоренского. Только его, без его реакции на дело Бейлиса, необходимая для меня редактура: с верой, как говорится, и с йодом ужился как-то Павел Александрович, "отдыхая" на Соловках. Все говорил с тем, что воочию еще не выражено. Вера, похоже, его спасла. Тут и мы притулились, разглядывая "просветленную человечность".

Вечером...

Вечером перечитала биографию Сэлинджера. Он был против экранизации "Над пропастью во ржи". Невозможно сыграть -- действительно невозможно. Мистика открывается в самых простых вещах, в очевидном. И уж точно она не может быть управляема человеком, его нехитрой математикой: сопоставил и вот оно, иррациональное... открылось. Метод сопоставления работает только с рациональным. Оно нам дается в результате анализа, мы его получаем (за неимением иных результатов). Иногда хочется отказаться от сопоставлений и видеть только то, о чем тебе говорят. Зреть, так сказать, в самую сердцевину. Но здесь нужен навык, он формируется одиночеством. Полным и защищенным.

Мистика и месть

Мистика и месть

В нашем лесу волки не воют. У нас в лесу волков нет (зато есть птицы и насекомые, и змеи, и ужи, и белки с дятлами). Однако нам скучно без них: серые хищники необходимы, хотя бы в виде фантазии – недоказуемого присутствия некой силы, которая вторгается в жизнь внезапно, хомутая всякого по делам его. От свободных прыжков которой дрожишь и плачешь по ночам. Поэтому мы хищников сами придумываем. А потом в них верим, но – без увлечения глубиной.

Мы в нашу веру до конца не опускаемся. Боимся аккуратно. Задумавшись о недоказуемом, мы можем кашлять в тишине, сидя у еще не растопленной печки, но никогда не решимся, каменея от страха, первыми ринуться во тьму безумных холодов – навстречу непонятной свободе волков. Мы ждем от хищной бездны сигнала. Прислушиваемся, не воет ли бездна? Не звучит ли? Нет. Молчит бездна, рисуя в нашем воображении белым снегом пустой пейзаж.

Ваня принес дрова. Потом устроил их внутри квадратного зева печки, добавив к дровам газетных клочков. Сейчас будет тепло. Займется оно, затрещит. Ваня, Иван Валентинович Маков, приехал в деревню за тишиной. И, прожив в деревне всего два дня, уже успел к тишине привыкнуть: она обволокла его и успокоила, защитив от навязчивых мыслей о потери… чего? Да всего: всё потерял Иван Валентинович Маков и сам растерялся, не зная, как упорядочить свои потери, как их обозначить и как назвать. Список что ли составить? И сдать в архив. Ваня улыбнулся – жизнь в деревне, в крепком еще пятистенке, завещанном ему сестрой его матери, царствие ей небесное, это же чистый лист. Электричество гаснет ежевечерне, но есть свечи, а к ночи – свет снова дают. И в этом порядке ему еще можно существовать, не цепляясь за детей, за стариков и за женщин… да, за них.

Хорошо растепляется печка, и Маков растепляется вместе с ней: ничего никому не надо говорить. Полное одиночество. Осознанное. Но что-то, какая-то тревожная деталь памяти, все же объединяет его с той жизнью, в которой так много накопилось событий, связанных между собой шелком долгов и шерстью одолжений, этой, вызывающей чесотку самолюбий, кусачей материей.
На столе лежал мобильный телефон. Маков подумал: «Мобильный телефон изобрели нечестивцы. Я его отключил. Не зря». Пронеслась внутри Вани стремительная догадка: мобильная связь хоть и укорачивает бестелесную дистанцию, но помогает ее держать. Если ее нет, жди визита. Кто-то (но кто?) ведь непременно явится, сославшись на отсутствие связи. Кто-то непременно придет...

Так и случилось. В дверь постучали, потом она открылась и на чистом листе деревенской жизни Макова появилась доцент кафедры измерительных приборов Марина Николаевна Азарова, жена Ваниного двоюродного брата. Бывшая жена, но любимая до сих пор (так она сама считала: ведь не мог же мужчина, с которым она двадцать лет корпела в совместной жизни, уйти от нее насовсем, уйти и всё забрать, ну хоть что-то он мог ей оставить). Марина работала в каком-то техническом вузе, держалась за стаж. Миловидная и даже не глупая, она зачем-то красила волосы в ярко-белый цвет. Искусственная блондинка с безупречным маникюром и острым взглядом маленьких, невнимательных глаз.
– Не ожидал, – сказал Ваня.
– А ты зачем сюда забрался? – расстегивая дубленку, спросила его Марина Николаевна.
– А ты зачем сюда приехала? – задал встречный вопрос Маков.
– Сейчас расскажу, – пообещала Марина. – Вот только разденусь сейчас, чаю нальешь? Я себе все почки растрясла. В маршрутке. Дороги – дрянь. Дураков – нет. Привет, я не поздоровалась.

Маков поставил на плиту чайник и разозлился. Стоя спиной к Марине, он (спичка чиркнула) сказал:
– Меня всегда пугали люди, которых не пугала география.
Марина, как-то жалобно хмыкнув, спросила:
– Ты же меня не прогонишь? Я же к тебе не просто так ехала. А потом, у меня с географией – все хорошо. Понька Белоглазов… помнишь Поньку? Я его выбрала по этому принципу – по географическому, он по нашей ветке жил, я с ним… мы, это удобно… чтобы домой вовремя приезжать, брат твой – ревнивец, Отелло… сам знаешь. А я… для сексуальной разрядки…

– Хватит, – попросил ее Маков, – остановись. Не хочу я ничего слышать.
Ваня смотрел на Марину Николаевну в упор, изгоняя ее образ, выталкивая его из своей жизни – раз и навсегда (господи, ну зачем ты ее на меня натравил, за что ты меня так угораздил?). Он спрашивал ее тихо:
– Чего тебе от меня надо? Что за срочность? И почему я? Я не Понька Белоглазов, я – не по твоей ветке… Марина, я вообще не создан для разговоров… особенно сейчас… лучше тебе чаю выпить и исчезнуть… Исчезни, а? Будь, женщина, и ты человеком.
– Ваня, меня убивают, – сказала Марина.
Сказала и глаза ее исчезли. Только глаза. Всё остальное – нелепо выпячивалось, карикатурно молодилось и никуда не звало. Сколько же он ее не видел? Давно не виделись. Давно.

– Глаза у тебя с лица сбежали. О, печка ими моргает. Шучу. Вот чай, пей. Пряники вот, – говорил Маков, двигая к Марине Николаевне горячий стакан и пакет с пряниками.
Марина спросила:
– А сахар?
– Нет.
– И ладно. Мне нужно, Ваня, кому-то это рассказать. Братец твой в Риге отдыхает. У него мобильный отключен, у тебя мобильный отключен… Близкий человек нужен, понимаешь?
– До Риги, конечно, как до Луны, – заметил Маков и добавил:
– Я в мистику не верю. Хотя сейчас думаю, что это черт тебя принес… нашла, тоже, близкого человека. Я тебе дальний: всегда был, есть и буду.
– Вот! – обрадовалась Марина Николаевна и шумно отхлебнула из стакана. – Дальний – это, чтоб ты знал, самый близкий! Короче… это серьезно. Ваня, меня хотят убить.
– Зачем?
– Из мести. Наверное…
– Мадам Белоглазова очухалась? Нет, эта все знала. Или ты еще кого на старости лет заманила в свою удобную сеть? – спросил Маков и тоже шумно отхлебнул из своей любимой, привезенной из города, керамической толстогубой кружки.

Глаза Марины Николаевны вернулись на свое обычное место, в них даже что-то вдруг мелькнуло, что-то похожее на свет в конце туннеля:
– Это выше всех моих географий. Кто-то на мою жизнь неправедную целиком намекает – всю ее хочет у меня отнять… мне, может, самой жить надоело, только… я же боюсь.
– Чего? Чего ты боишься? Смерти? Чего?
Марина, с отвращением глядя на мобильный телефон Макова, с трудом выдавила из себя:
– Со мной играют. В смерть. А я этого не люблю.
– Кто играет? Может ты, старуха, того?.. Ты вообще зачем сюда приехала? – завелся Маков. – Ты понимаешь, что взрослые люди так себя не ведут? Не вторгаются, не едут к чужому дяде на пряники?
– Ты мне не чужой. Я с тобой даже целовалась однажды.
– Врать – не надо, – попросил Ваня. – Ты мне никто. Я слаб сейчас, но из ума не выжил. Никогда я с тобой не целовался.
– А в коридоре? В квартире на Косимовской, мы ее тогда с братом твоим только купили? Нет? Это кто был?
– Это был твой слюнявый Понька. Надрался и забылся… в чужой точке. Или вообще пальто, оживающее в темном коридоре – от напора подвыпившей блондинки.
– Значит, ты все-таки помнишь… значит, я тебе кто.
– Кто?
– Женщина, с которой ты целовался. Ваня, меня хотят убить.
– Наверное, это я… я хочу тебя убить. За то, что ты испортила мое одиночество. Мой отпуск, мою чистую жизнь. Налетчица, каракатица, полоумная… лучше бы вьюга тебя замела, и волки съели…
– Они! Они мне угрожают. В прошлый понедельник, утром, иду на работу, спускаюсь к почтовому ящику, а там вот это…
Марина Николаевна поворошила в сумке рукой и протянула Макову открытку. На открытке – памятник героям Плевны. На чистой стороне ее, печатными буквами, был написан суровый Маринин приговор. Маков прочитал: «Марина Николаевна Азарова. Причина смерти: онкология. По всем вопросам обращайтесь – ве, ве, ве, бизнес-разведка дефис волки, точка ру».
– Уже шестая… это – шестая открытка, – сказала Марина. – И на всех – эта штука, памятник этот дурацкий.
– Злые дети какие-нибудь развлекаются, а ты что подумала? Не бери в голову, живи себе потихоньку. И дай жить другим. В восемь вечера придет твоя маршрутка: садись, милая, и уезжай. Я тебе обещаю, в таком случае – будешь жить долго.
Марина Николаевна дотронулась до пакета с пряниками, погладила его – тремя пальцами:
– Не буду я жить, мне ничего не хочется. Ни пряников, ни кнутов, ни Понькиных объятий. Ничего. Я даже с работы почти уволилась. Хотела здоровьем заняться: давно по врачам не ходила… а потом плюнула. Раз эти подлые волки меня нашли, значит их кто-то ко мне направил. Оттуда, наверное, откуда-то.
Маков сделал сочувственное лицо (хотя в душе – мрачно веселился):
– Приелись объятия, подвела удобная география. Не выследила ты жизнь, это она за тобой наблюдала безжалостно, чтобы раз – и на Кавказ, как говорится. Марина, ты просто баба, обыкновенная – с мужем и без, с любовниками по географическому признаку, с диссертацией и с квартирой, в которой полно барахла, детских тряпок и чужих новостей. Кто-то из соседей – скорее всего, чьи-то безжалостные дети – решил над тобой пошутить. Бывает. Бывает и хуже.

– Но почему именно сейчас? Не год назад? Не два? Две недели назад все началось. Почему не три? Три недели назад я во сне черепахой была. И меня поймали – на суп. Почему?
Маков развел руками:
– Сие неведомо.
Помолчали. Марина посмотрела на часы, сказала:
– Ну, я пойду.
– Иди, – откликнулся Маков. – Спасибо, что проведала, хотя зря. На билеты тратилась. Почки свои в маршрутке растрясла. Вон, смотри, пуговицу еще потеряла. Видишь, внизу? Оторвалась.

Надевая дубленку, Марина думала об одежде с чужого плеча, о мистических детях с волчьими головами, несносных и мстительных, об их загадочной бизнес-разведке, открывшей всю безнадежность ее обыкновенной географии.
– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она Макова.
– Как? – отозвался тот.
– Значит, вспомнил… как ты… у нас коридоре… на Косимовской еще, а мы потом переехали. Ваня, можно я у тебя эти открытки оставлю. У тебя печка, ты их возьми и сожги. Печке же все равно от чего гореть.
– Оставляй, – сказал Маков и отвернулся.

Марина ушла. Открытки он сжег. Потом, подражая волкам, тихо завыл. На эту жизнь, на Марину Николаевну Азарову, он уже насмотрелся. Теперь вблизи для него ничего не существовало, даже месть свою он теперь изжил до конца: он любил ее, а за что? За что? За крашеные волосы, за невнимательные глаза? Но он хотел вызвать кого-то… Ее и вызвал. Только она и приехала. Вот так, напугав ее открыточными волками, он за все с ней, похоже, расплатился. Хотел за все ей отомстить и собою ее наконец ограничить.

Все для Ивана Валентиновича Макова теперь было слишком издалека. И, покашливая над бездной, только ей он себя и адресовал.

Зигзага и хиромант

В субботу все же выбралась в Музей МХТ. Увидела себя в музейном зеркале -- ужаснулась (носище красный, глаза слезливые, щеки бледные). Борюсь с простудой медом, малиной и горчицей сухой (в носки насыпала).

В Химках недавно смотрела газету "Трудовой путь" за 1926 год. Искала следы "Зойкиной квартиры" в репертуаре армавирского театра (газета выходила в Армавире).
Занятная, как всегда в советской периодике, рубрика "Происшествия". Ниже -- две заметки, опубликованные в этой рубрике. Первую -- "По пьяной лавочке" -- написал некий товарищ, под псевдонимом Зигзага:

Напившись до чертиков сперва в столовой, а потом в пивной комсомольцы Кондратенко И. С. и Гуржиев А. М. и их друзья по пьянке Саркисов И. А. и Иващенко Г.Я., выйдя на Ленинскую, начали откалывать хулиганские коленца.
В результате все четверо на углу улиц Ленина и К. Либкнехта начали творить непотребные дела в урну стоящую на тротуаре.
Хулиганы были отправлены в холодную гормилиции, где им было предъявлено обвинение по 176 ст. УК.


Вторая заметка называется "Задержание хироманта":

Долго оперировал гр. Мураховский М. К., дурача хлеборобов по базарам, предсказывая им судьбу по линиям рук.
25 октября Мураховский задержан комендантом базаров и привлекается по ст. ст. 129 и 187 УК.


Интересно, какую судьбу хиромант Мураховский предсказал коменданту базаров.