Tags: Зрелые дни

Снегири

Сегодня получила посылку от С. Д. и Л. Б. : в ней варежки теплые — на белом красные снегири. Я очень рада этой посылке и этим варежкам. Трудно сейчас с дружбой, с искренностью — дрожишь над душой: уходящие от нас или исчезают внезапно, или делегируют нам свою вину, которую никто не доказал и не докажет. 

Они и нас, частично, уносят с собой. Чем подтвердить? Да совместной лодкой научной, да разговорами о якобы пустяках. Да нелепыми какими-то состязаниями, в основе их — чистота признания. Разговоры случайные, переписка, встречи давние и прицельные — с откровением забытым.

Но разве уход — это повод для манипуляций? 

Если что-то существует между людьми, какое-то сродство устойчивое, то уходящий щадит тех, кто остается. Понимает, что трудно тем, кто еще живет: уход за уходом, если ближе к пятидесяти. 

Друг уходящий не выверчивается в слабостях, не подозревает живущего в нелюбви — по крайнему какому-то счету: «Ты остаешься, значит, тебе легко».

Нет, не легко. И снегири — в детстве недостижимом. И краеведение — не наша стезя. Наша стезя — отражение истории, сгустившейся в лицах. Источниковая база расширяется: не мы, а вы заказываете нам эту музыку. Как она звучит, какими повторами наплывает... так тут не до двойничества, но к нему наша жизнь отсылает. 

Collapse )

Про Фейсбук и комсомолку

Знаете, один мой знакомый, недавно решивший, что он может что-то сказать, так ничего и не сказал, но назвал меня комсомолкой: мол, ты комсомолка... мол, так себе товарищ, в смысле опыта. Нет, он меня не подзуживал, он защищался. Он женат на невидимой (умной) женщине, но любит, видимо, чтобы женщины видимые откликались на его внезапный зов, как на выкрик советский: "В мясном -- дают!" Да, вот и я говорю, нельзя так, Римом непознанным бредя, подходить к истории в деталях.
Мне трудно было говорить с этим моим знакомым: когда-то он -- так мне казалось -- был умным и добрым человеком. Видимо, он и сейчас такой, но злится, что крой не сложился, как он хотел: чтобы на бис вызывали и партер заходился.
Партер заходился и на бис вызывали, но не его, а меня. Годок целый спектакль держался в репертуаре. Бисировали почем зря (один предположил -- десять зашлись в экстазе).
И вот я закрываю назойливый ангажемент -- не сказать, чтобы рада, но поражена: уйдите, говорю, пионер, вы противны пейзажу.
Я заранее -- но текла вода, текла -- хочу покинуть этот театр боевых действий, так как не встречаюсь (ух, комсомолка) с женатыми мужчинами. Никогда. Унылы они мне и не приветливы вкупе. Исключение одно было, и то -- словесное. Это был нищетой свободный мужчина (жена, болея от возраста, заранее осеклась от внезапной бедности ячейки, не берусь ее осуждать, скорее, понимаю, тут совместная молодость -- на волю рвалась, но ее примяли, комсомолками обложив). Это был человек, который продлил нашу дружбу. Сколько мог и как мог. Вот он стал моим отдаленным (не жили в одной квартире -- общим хозяйством наследства не укрепляли) мужем. Но письма, но разговоры, но невозможность друг без друга быть. Вдруг -- ниоткуда с любовью -- привилась к нашим диким кустам эта невозможность. Мы все хотели рассказать друг другу. Так ругались иногда, что потом было смешно и пусто: это ли жизнь? И все было однако понятно -- это жизнь, но о литературе. Великая жизнь.
Ахматова говорила: "На этом, согласитесь, ничего не построишь". На этом, это на том самом, когда "А вы бы потерпели...", ничего не построишь. И не надо терпеть. Если тебе говорят: "Ты -- комсомолка", тогда включай амбивалентность сюжета: " Мышлаевский. <...> Видали? (Показывает зрительному залу фигу). Шиш!"
Фейсбука, товарищи, нет у меня. Нет. То, что вы видите в интернете, это остатки моего раннего освоения сети. Не более. Связь, извините, напрямую: звоните, пишите письма...

Элвис Пресли, кофе и сирень

Вчера разбирала булгаковские дела. Поговорила с Вовкой по телефону. Он прочитал "Доктора Живаго". "Борется" с образом Лары. Так они и растут... точнее -- мы.
Сегодня (уже второй день) слушаю, подтанцовывая мысленно, Элвиса Пресли. Махровая сирень зацвела под моим балконом... она через год, как ей и положено, цветет буйно. Я помню ее еще совсем хрупкой, не такой кустистой, моя бабушка ее посадила.
Кофе сегодня особенно душистый.

Ответ -- мерцать

Закружились дни. Ромашки теперь вместо пионов. Сын готовится к штурму предмета "Мировая художественная культура". Мечтает: "Вот пересдам и на дачу к ..., отмечать пересдачу". Я молчу вопросительно. Вовка мгновенно срезает бессловесный вопрос: "Мы там не одни будем, там на даче -- бабушка". Сказал -- глаза прикрыл. Ага, бабушка, веселая такая, плюшки-пирожки, видимо, уже задумала к исполнению. Смеюсь, Вовка смеется.
Завтра к Илье приезжает отец из Израиля. Субботу и часть воскресенья была у Ильи. Ночью случилась битва за кровать, точнее -- за одеяло. Одеяло, если верить утреннему рассказу Ильи, я у него отняла. От себя добавлю -- спасаясь от комаров. Далее, в том же утреннем рассказе, Илья встал с кровати по некоторой нужде, а когда вернулся, я уже всю кровать заняла: пятка моя у края держалась, охраняя границу сна. Несчастный Илья, после десятой безуспешной попытки притулиться на этой самой кровати, спросил: "Маруся, я спать хочу, что же мне делать?" Я, приоткрыв правый глаз, сказала равнодушно: "Мерцать". И Илья пошел "мерцать" к компьютеру. И делал это, бедный, до десяти часов утра.
Контекст утреннего рассказа очень важен. Его комары вообще не едят, а меня заели. Вместо совести.

Цветочный день

Клара Цеткин и Роза Люксембург – не красавицы и проч. Но не они, слава Богу, делают праздник. Его делают предприимчивые торговцы цветами: вся Москва в мимозах, тюльпанах озябших, гиацинтах. Выходные, восьмое и девятое марта: женщины, мужчины, дети – с букетами и с пакетами. В пакетах – праздничный набор: подарки, деликатесы российские (фрукты, например).

Вовка к празднику готовился: девушке знакомой приготовил Эдгара По, «Малое собрание сочинений». Восьмого марта поехал с девушкой в кино. По пути – три розы чайные к американскому классику добавил. Спросила: как кино? Кино, говорит, ничего, смотреть можно. Подробности после праздника обещал рассказать, завтра.

Я же поехала к Илье. Восьмого марта на рынок съездили, съестного купили. В частности, судака, еще творогу. Нам его в вощеную бумагу завернули, как полагается. Купили шампанского, маслин крупных, соленых огурцов (к гречневой каше) и редиски пучок – настоящей, тонкокожей. За ужином выпили сухого шампанского, поговорили о детях, выборах и театре. Израиль еще затронули и потерянные кулинарные традиции: на столе изобилие – как о еде не поговорить. Девятого пошли «слепой бабе за подарком» -- очки покупать, по пути зашли в аптеку, за лекарствами. А потом -- в оптику. Милая девушка все сделала быстро: оправу нужную нашла, линзы (дорогие очень, зато «в оправу встают»). Через полчаса очки были готовы. Идем обратно. Илья, в праздничном размахе, тянет меня в цветочную лавку. Зашли. Букеты затейливые, розы, широкие и бутонами, оттенками разбегаются. Купили гиацинт лиловый. «Да не надо», -- говорила я, чувствуя перебор. «Надо, надо, Маруся», -- говорил Илья.

Приехала в десять часов вечера домой: Вовка с девушкой – в компьютерном общении. На кухне в богемской вазе – три разные розы. Все три – красивые. Вовка, прибежав на кухню с просьбой о чае, спрашивает: «Мам, нравится?» -- «Очень» -- «Это тебе, я сам выбирал».

Я люблю цветы. Всякие, даже мимозы. Как они меня раздражали в детстве, а теперь – работают на воспоминания. За наши обычные праздники, чтобы и дальше!

На фото: Вовкины розы и гиацинт от «дяди Ильи Чубайса». Журналистские штучки всплывают в разговоре часто - "увяли розы в Люксембурге".